"По доброй воле никто никогда не кается". Какой будет Россия после войны
На фоне продолжения российской агрессии против Украины и усиления внутриполитических репрессий в самой России неминуемы вопросы о том, что будет со страной после войны. Сможет ли Россия избавиться от имперских комплексов и ресентимента, перестать шантажировать мир ядерным оружием, покаяться за совершенные во время войны преступления и стать государством безопасным – как для соседей, так и для собственных граждан.
Корреспондент Север. Реалии задал эти вопросы политологу, публицисту, профессору университета Хельсинки Владимиру Гельману.
В свой книге "Недостойное правление". Политика в современной России", вышедшей в 2019 году, Владимир Гельман анализирует сложившиеся в последние десятилетия схемы управления Россией, целью которых он считает исключительно извлечение ренты. Режимные циклы недостойного правления могут многократно повторяться и сменяться периодами жесткого авторитаризма, предупреждает Гельман, и "такое развитие событий грозит всерьез и надолго обречь государства постсоветской Евразии на участь, подобную участи стран Африки".
"Посткоммунистическая Россия не справилась с "дилеммой одновременности" – необходимостью решать задачи демократизации, проводить рыночные реформы и изменять национально-государственное устройство страны. Низкая вовлеченность граждан в политику помогла российским политическим акторам выстроить авторитарный режим и сосредоточить власть в своих руках. Сможет ли наша страна преодолеть эти тенденции и выйти на путь развития политических и гражданских свобод, или этот путь закрыт для нее на долгие десятилетия?" – спрашивает Владимир Гельман в своей книге "Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или почему у нас не приживается демократия", изданной накануне российского вторжения в Украину (Москва, Говард Рорк, 2021).
– Ваша последняя книга вышла накануне войны. Что-то за этот год принципиально изменилось в вашем восприятии системы правления в России?
– Нет, мы видим, что все те дефекты, которые были присущи российской системе государственного управления, целью которого является извлечение ренты, личное обогащение тех людей, которые управляют страной, остались неизменными. Более того, эти характеристики государственного управления в России сыграли немалую роль в запуске всех процессов, которые привели к нынешнему положению дел. Поэтому нельзя сказать, что до 24 февраля прошлого года в России было недостойное правление, а сейчас оно стало более или менее недостойным, нет, оно такое, каким сформировалось на протяжении последних десятилетий.
– С начала войны тем не менее очень часто звучит очень простой вопрос: как это могло с нами случиться?
– Просто у тех людей, которые в России принимают политические решения, оказалось очень мало ограничений. Во многих других странах руководители связаны многими политическими и институциональными ограничениями, именно поэтому они не склонны прибегать к военным мерам для разрешения конфликтов с другими государствами. Ведь страны в ходе военных конфликтов несут и людские, и экономические потери, руководителям приходится за это отвечать на выборах, а кроме того, другие политики не разрешают им беспрепятственно проводить такой курс. В России все эти ограничения очень долго сознательно выкорчевывались. Я бы сказал, что российский случай как раз представляет собой норму, а не исключение, в том смысле, что все политики вели бы себя, скорее всего, примерно так же, как российские – если бы у них не было ограничений.
В России на протяжении длительного времени систематически выстраивался персоналистский авторитарный режим, когда принятие важнейших решений замкнуто на главу государства и некоторых представителей его ближайшего окружения. В первые два срока президентства Путина решения принимались не единолично, Путин был связан и формальными, и неформальными ограничениями, вынужден был консультироваться с правительством, с представителями бизнеса, с региональными лидерами. В последние годы, после того как он в 2012 году вернулся на пост президента, и особенно после плебисцита о возможности сохранения его полномочий до 2036 года, эти ограничения становились все менее значимыми. И российские власти поверили, что они теперь могут делать все, чего захотят, и им за это ничего не будет. Логическим следствием этого и стал запуск "специальной военной операции", как ее называют официально.
– Но почему Путину так легко удалось снять для себя все ограничения внутри России? Вон как в Грузии: чуть забрезжил закон об иноагентах, все вышли протестовать и победили.
– В грузинском парламенте довольно заметное представительство оппозиции. В Грузии есть конкурентные выборы, независимые средства массовой информации. Поэтому попытка навязать закон, неприемлемый для значительной части грузинского общества, спровоцировала такой всплеск общественного недовольства. В России все эти механизмы систематически выкорчевываются. О свободных выборах говорить уже давно не приходится, представителей оппозиционных партий ни в Госдуме, ни в большинстве региональных парламентов нет. Независимые СМИ находятся под очень серьезным давлением, так что никаких голосов против действий российских властей в преддверии февраля 2022 года не было слышно.
Из книги Владимира Гельмана "Недостойное правление". "Политизация управления государством и экономикой и стимулы к лояльности в ущерб эффективности оказываются присущи конкурентным постсоветским демократиям почти в той же мере, что и электоральным авторитарным режимам. Иначе говоря, демократизация как таковая отнюдь не обязательно препятствует "недостойному правлению".
"По сути, выигрышной комбинацией, ограничивающей "недостойное правление", может стать лишь сочетание внутриполитической готовности к структурным реформам и к институциональным изменениям, с одной стороны, и сильных международных "рычагов" – с другой. Примером такого рода служили обязательства стран Восточной Европы, выполнение которых являлось условием вступления в Европейский Союз".
– Наверное, власти во многих странах были бы счастливы скрутить СМИ и уничтожить оппозицию, но у них не получается. Почему у наших получилось?
– Очень долго в России политикам, находившимся у власти, удавалось побеждать своих конкурентов по принципу игры с нулевой суммой. И в 1993-м, когда Ельцин распустил парламент и фактически ликвидировал оппонентов, и в 1996-м, когда на президентских выборах всеми правдами и неправдами была обеспечена победа, и в войне за ельцинское наследие в 1999–2000 годах. То есть во всех конфликтах в российской политике одна сторона полностью выигрывала, а другая полностью проигрывала. И эта практика продолжалась на протяжении всего постсоветского периода. Преднамеренно и целенаправленно была создана система политических институтов, которая поддерживала такой порядок. Это и российская Конституция, которая очень слабо ограничивает полномочия главы государства, это и правила, по которым организуются выборы, начиная от системы избирательных комиссий и кончая механизмом подсчета голосов.
Российский случай – максимизация власти – не уникален, все правители хотели бы вести себя именно так, но когда в некоторых странах власти начинают зарываться, то срабатывают и политические, и институциональные барьеры. В пример можно привести случай Дональда Трампа, которому, как он ни старался добиться пересмотра результатов голосования, пришлось признать проигрыш на последних выборах.
"Просуществует ли путинская система до 2042 года?" Дмитрий Травин об опасности прогнозов
– Вы пишете, что, несмотря на свою неэффективность, режим недостойного правления может оказаться самоподдерживающимся и что попытки пересмотра этого порядка, скорее всего, будут сопряжены с высокими издержками для страны и ее граждан. Что вы имеете в виду?
– Представьте себе, что в России сменилась власть, и новому руководству хочется улучшить качество государственного управления. Безусловно, у таких мер будет немалая поддержка, но многие при этом проиграют. Это, прежде всего, российское чиновничество, включая силовые ведомства, правоохранительные органы, они в прямом смысле – бенефициары нынешнего положения дел: на них выделяются колоссальные деньги. Это те же сотрудники государственного сектора экономики – не только работники госпредприятий, но и директора школ, главные врачи больниц, все они заинтересованы в поддержании статус-кво. И даже в избирательных комиссиях работают учителя, вносящие немалый вклад в получение нужных результатов голосования, они за это получают деньги и вряд ли склонны их лишиться. Поэтому при кардинальном пересмотре системы госуправления, даже если граждане страны в целом выиграют, проигравших будет много, и они не заинтересованы в переменах.
– Если цель недостойного правления – извлечение ренты, значит, важнейшую роль играет человеческий фактор. При каких условиях в России может прийти к власти человек, который захочет не себе ренты, а пользы всем?
– В истории немало примеров, когда политики пытались пересмотреть механизмы управления. Но далеко не всем сопутствует успех. Во-первых, такие меры действительно могут вызывать серьезное недовольство. Во-вторых, у политиков может просто не оказаться достаточной поддержки. Наконец, могут быть сильные конкуренты, которые, конечно, постараются воспользоваться этим недовольством. В Грузии Саакашвили провел целый ряд реформ, направленных на улучшение качества госуправления. Некоторые были вполне успешными: упростилось ведение бизнеса, снизилось коррупционное давление на экономику. Но Саакашвили выборы проиграл, лишился власти и выпал из политики, а начатые им реформы приостановились. Грузия сделала шаг вперед, но не смогла двинуться дальше. Конечно, от лидеров зависит многое, но ведь сами они тоже не вечно правят, нельзя рассчитывать, что какой-то добрый волшебник придет к власти, взмахнет волшебной палочкой – и все изменится к лучшему. Нет, это длительный и тяжелый процесс.
– Сравнивая недостойных правителей с кочевыми и стационарными бандитами, вы говорите, что наши ведут себя, скорее, как кочевые, и это порождает вечное возвращение. И что горизонт правления очень короткий. Есть ли у России шанс вырваться из порочного круга?
– Шансы и раньше были довольно низкими, а после февраля 2022 года они еще больше снизились. Действительно, короткий горизонт планирования присущ многим политикам, стремящимся как можно больше обогатиться сегодня и не вкладываться в длительное развитие своих стран. Это никакая не специфика России, многие политические лидеры ведут себя примерно так. Однако в госуправлении существуют другие агенты, огромную роль играет сложившаяся бюрократия, судебная система и так далее. В России механизмы госуправления были довольно некачественными и на момент распада Советского Союза, и те изменения, которые проводились в последние годы, не слишком изменили ситуацию к лучшему, в некотором отношении даже ухудшили.
– А что именно ухудшилось?
– У нас и раньше лояльность в государственном управлении ценилась выше, чем компетентность, а теперь и подавно. От региональных губернаторов, с одной стороны, требуется решать управленческие задачи, с другой – их оценивают по тому, насколько много голосов они принесли Путину или "Единой России" в ходе голосования. Исследования показывают, что способность приносить голоса ценится гораздо выше, чем компетентность в плане развития экономики, социальной сферы. Чиновничество хочет сохранять свои позиции и, соответственно, меньше заботится о качестве управления.
– Почему вы считаете, что наследие прошлого выступает как решающий фактор для торжества недостойного правления?
– Отсылки к опыту прошлого используются как прием, оправдывающий неприглядное настоящее. Очень долго формировалось представление, что поздний Советский Союз – это золотой век нашей страны, и, хотя этот образ имеет довольно далекое отношение к реальной практике, но эта пропаганда работает. Отчасти она опирается на то, что в СССР, например, действительно был низкий уровень социального неравенства по сравнению с нынешним. Отчасти Советскому Союзу приписывается то, чего в реальности не было. В итоге выдуманный нормативный идеал служит инструментом легитимации существующего порядка и препятствует изменениям на будущее. Потому что невозможно все время жить с головой, повернутой в прошлое.
– Остается ли у российского общества еще возможность развернуть голову вперед?
– Ответ на этот вопрос очень сильно зависит от итогов боевых действий. Понятно, что чем дольше сохраняется нынешнее положение дел, тем больше будет затягиваться опора на это прошлое в виде хорошего Советского Союза. Представьте, что у нас на календаре не 2023 год, а 2043-й, нам сообщают о том, что где-то в Донецкой области идут бои за очередной свинарник, и 90-летний Путин по-прежнему встречается со своими военачальниками, отдает приказы. Тогда, наверное, ни о чем, кроме опоры на совсем устаревшее, проржавевшее прошлое речи идти не может.
– А вы считаете такой сценарий реалистичным?
– Я не скажу, что это невозможно. Реалистично или нет – узнаем в 2043 году. Я согласен, что это крайне негативный вариант, но не исключаю, что именно так и может случиться. Более того, те люди, которые управляют Россией, заинтересованы как раз в таком развитии событий.
Скорее всего, в России будет очень длительный необратимый упадок. Мы знаем страны, сохраняющие свои режимы с помощью международной изоляции, плохо развивающиеся, имеющие мало перспектив на будущее. Зато их руководители могут править долго, уходить в мир иной в глубокой старости. Президенту Камеруна за 90, он правит страной уже 40 лет. Немножко ближе к нам географически Иран, где уровень душевого валового внутреннего продукта сейчас ниже, чем при шахе в 1970-е годы. Российское руководство, видимо, хотело бы пойти по такому пути. Хотя оно хотело бы, конечно, большего – реализации своих претензий на глобальную роль России, на роль одного из международных олигархов наряду с Соединенными Штатами Америки и Китаем, на свой контроль не только над Украиной, но и над европейскими странами. Сейчас мы видим, что эти хотелки вряд ли имеют шансы на воплощение. Так что приходится искать другие модели и ориентиры.
– Пытаясь что-то прогнозировать, мы исходим из нынешнего положения дел, проецируем его в будущее с теми или иными допущениями. Но на самом деле нас могут ждать совершенно разные события, и мы не знаем, как на них отреагируют и политический класс, и граждане. В 1970-е годы французская исследовательница Элен Каррер д`Анкосс предсказала, что Советский Союз распадется в 1990 году. Ее высказывания тогда восприняли как несуразные. Но в 1991 году СССР распался, и ее тут же избрали в Французскую Академию. Почему она так считала? Ей казалось, что в советской Центральной Азии произойдет исламизация населения и мусульманское восстание. На самом деле ничего подобного не произошло, Советский Союз распался в начале 1990-х по совсем другим причинам, однако ее сочли пророком. Так что прогнозы на длительную перспективу – это очень неблагодарная задача. Мы видим, что российские власти стремятся сохранить статус-кво любой ценой. Получится у них это или нет, зависит от очень большого количества факторов. Предугадать их просто невозможно.
– Известный факт, что неудачная война все-таки является триггером реформ, толчком для развития страны, каким была Крымская война, после которой начались реформы. Есть все-таки шанс, что эта война тоже повлечет за собой смену власти, реформы?
– Может, да, а может, нет. Еще раз повторю, что в нынешней российской политической системе слишком много завязано на фигуру главы государства. Как долго Владимир Путин будет находиться у власти, мы не можем предсказать.
– Если представить, что российские войска терпят полный разгром, это повлечет за собой уход Путина от власти?
– Нет, само собой не повлечет. Добровольно он от власти не уйдет.
– Почему же столь многие говорят, что поражения эта власть не выдержит?
– Я думаю, что многие люди выдают желаемое за действительное. Чтобы Путин лишился власти, должна либо произойти его физическая смерть или тяжелая болезнь, либо его силовое отстранение. Мы не знаем ничего насчет здоровья Путина, слухи ходят разные, я не стал бы их комментировать, а что касается силового отстранения, опять же, пока мы не наблюдаем никаких признаков того, что такое возможно. Произойдет ли это в будущем, мы не знаем. Я понимаю, что есть много публицистов, которые очень рады фантазировать. Но исследователи опираются на факты, а факты пока не говорят о том, что в России произойдет смена власти в ближайшем будущем.
– Мы видим сегодня много свидетельств трагического положения российского народа, нищего, запуганного, поглощенного пропагандой, не желающего знать правду. Многие мобилизованные не хотят на войну, но все равно покорно идут удобрять украинские поля. Может ли это состояние тотальной покорности каким-то образом измениться?
– Скорее, мы можем ожидать какие-то локальные всплески недовольства в отдельных российских регионах или местностях, чем организованный общенациональный протест, для которого нужны влиятельные организованные структуры, способные его возглавить. В России таких структур нет. Попытки их создать предпринимал Алексей Навальный, но его сеть штабов была разгромлена и уничтожена. Других структур в России не было, власти приложили немало усилий, чтобы таковые не возникали. Скажем, в разных странах Латинской Америки в период различных диктатур в ХХ веке огромную роль играли профсоюзы. В России сильных профсоюзов после распада СССР не возникло. В некоторых странах играли роль религиозные движения, а в России эта сфера находится под контролем государства. Поэтому без каких-то крупных общенациональных организационных структур протесты, скорее всего, будут локальными.
– Что вы имеете в виду – будут вспыхивать и угасать?
– Иногда люди могут добиваться решений частных вопросов, но это не решает проблемы в стране в целом. Грубо говоря, если жители какого-то города объединятся против размещения свалки у них под окнами, то, скорее всего, свалку разместят в каком-то другом городе, там, где граждане не столь активны. Это не какой-то российский феномен, а более или менее универсальная закономерность. Второй вопрос: каковы будут последствия протестов? Если они локальны и не очень многочисленны, то власти вполне в состоянии их разогнать. Поэтому я скептически отношусь к перспективам массового народного выступления. По большей части протесты успешны тогда, когда связаны с влиятельными сегментами политического класса, от элит зависит очень многое в том, чтобы протестные настроения конвертировались в действия. Сегодня мы не видим, что российские элиты готовы выступать против политического курса властей. Это не значит, что они никогда не будут готовы, но пока в этой среде наблюдается всеобщее молчание.
– Хотелось бы вернуться к наследию прошлого. Вы когда-то писали, что "Культурные схемы – укорененные в прошлом, но пережившие прежний порядок способы мышления и восприятия – задают представления о воображаемом "хорошем Советском Союзе" как о своего рода нормативном идеале и служат базой "ментальных моделей". В книге "Недостойное правление" вы пишете, что именно тем странам, которые резко отказались от идеализации советского прошлого, удалось двинуться вперед. Эстонии, например. Почему им удалось вырваться из советского прошлого, а нам нет?
– Балтийским странам было легче, им советское прошлое было навязано извне, так что можно было вполне от него отказаться, сказать, что все это привнесли советские оккупанты. Россию никто не оккупировал, и власти успешно используют советское наследие как свою опору. Тем более что в России много пожилых людей, которые по разным причинам воспринимают поздний Советский Союз как некий нормативный идеал. Понятно, что через 20 лет эти люди, дай Бог им здоровья, уйдут в прошлое, основное место в России займут те, для кого Советский Союз – это совсем уж давняя история, как для сегодняшних россиян дореволюционная Россия. Удерживать эти идеалы на протяжении долгих десятилетий будет все сложнее и сложнее.
Сегодня есть люди, с ностальгией вспоминающие советскую игру "Зарница" или что-то еще, но пройдет время, и таких людей просто не останется, опираться на этот образ будет гораздо сложнее. Но сохранение состояния упадка, отказ от перемен к лучшему работает на то, чтобы законсервировать миф о хорошем Советском Союзе.
– Традиционно в кругах настроенных оппозиционно в России была сильна вера в то, что "заграница нам поможет". Но что-то, похоже, не сильно она нам может помочь?
– Невозможно подменить внутриполитические факторы внешнеполитическими, так не бывает. Внешнеполитические факторы могут работать в дополнение к внутриполитическим, но они не могут их замещать. В странах Восточной Европы было стремление оказаться частью большой Европы. Политики и граждане в восточноевропейских странах в 1990-х, в начале 2000-х годов были заинтересованы во вступлении в Европейский союз. Если такого стремления к открытости стран к внешнему миру нет, то навязать что-то помимо воли элит и обычных граждан просто невозможно.
– Сейчас среди людей, не поддерживающих эту войну, очень много споров о вине и ответственности. Вы можете сегодня представить себе, что в обозримом будущем Россия, российское общество придет к какому-то покаянию за эту войну?
– Покаяние – это такой глубокий конструкт. Многие страны, которые приносили много вреда и своим, и чужим гражданам, никакого покаяния так и не пережили. Япония обошлась без покаяния, ничего, живет, хотя японцам есть перед кем каяться, они во времена Второй мировой войны творили полнейший произвол на территории всей Восточной Азии, но ни перед кем не каялись, перед своими гражданами тоже. Я думаю, что категория покаяния отражает некие представления о морали, но в реальной политической жизни это происходит не очень часто и на протяжении довольно длительного времени, а так, чтобы с утра сменился режим, а к вечеру все покаялись, нет, такого не происходит.
На самом деле Россия двигалась вперед без покаяния – и во времена либерализации после смерти Сталина в 1950–60-е годы, да и в перестройку, когда о покаянии говорилось много, но никакого покаяния так и не было. Я бы сказал, что покаяние не является вопросом жизни и смерти. Скорее всего, никакого покаяния не будет, надо просто воспринять это как данность. В лучшем случае речь может идти о компенсациях тем, кто оказался жертвами в ходе боевых действий на территории Украины, и о выплатах Украине со стороны России. Но никакого покаяния, скорее всего, не будет, об этом надо забыть. По доброй воле никто никогда не кается.
– Какой вы видите будущую Россию, империей или нет?
– Весь вопрос в том, как вы определяете, что такое империя. Я слово "империя" вообще не использую, я в таких категориях не мыслю, я могу говорить только о государстве.
– Так будет ли Россия национальным государством, сосредоточится ли, наконец, на себе? Сможет ли она думать не о власти над соседями, не о величии, не о прошлом – а о том, как обустроить себя здесь и сейчас?
– Это возможный вариант, но он не предопределен. Я, безусловно, хотел бы, чтобы Россия адекватно осознала свое место в современном мире. Это место уже не в первом и даже не во втором ряду стран. Чтобы Россия признала существующий международный порядок, даже если он ей не нравится. Чтобы Россия отказалась от непомерных амбиций и сконцентрировала больше внимания на экономическом развитии страны. Чтобы это была Россия, в которой нет политических репрессий по отношению не к только отдельным индивидам, но и к организациям, начиная от неправительственных объединений и заканчивая средствами массовой информации. А для этого нужно, чтобы в ней были конкурентные выборы общенационального и субнационального уровня, регионов и городов. От такой России нас отделяет дистанция огромного размера.
"Главная угроза распада страны – Владимир Путин". Какой будет Россия после войны
Войну в Украине, которую Россия, по убеждению многих экспертов, уже проигрывает, нередко называют колониальной и имперской. Исторический опыт свидетельствует о том, что империи, проигрывая войны, могут распасться. Ситуацию обостряет тот факт, что теперь у Российской Федерации, после "референдумов" о присоединении украинских областей, де-факто нет признанных во всем мире границ.
Об угрозе "распада страны" Владимир Путин говорит с первых лет своего правления. Небходимостью предотвращения такого сценария он, как правило, и оправдывал строительство вертикали власти, подавление местных инициатив, последовательную ликвидацию институтов местного самоуправления и централизацию финансовых потоков, лишавшую регионы не только политических прав, но и финансовой самостоятельности.
И вот теперь на фоне войны в Украине появляется всё больше прогнозов о том, что Россия может повторить судьбу СССР. В действительности такой сценарий маловероятен, но и другие варианты послевоенного развития России особого оптимизма не вызывают, говорит политический географ, профессор Свободного университета Дмитрий Орешкин.
– С моей точки зрения, главная угроза распада страны – это Владимир Путин, потому что он восстанавливает примитивную модель территориального менеджмента, – поясняет Орешкин. – А именно советскую модель, когда всё замкнуто на центр. Это суперцентрализация, эту модель власти строили товарищ Ленин и товарищ Сталин. Ленин начал с того, что уничтожил разделение властей, потому что пролетарскую революцию должны делать вожди пролетарской революции и поэтому у них в руках должна быть и законодательная, и исполнительная, и политическая, и военная власть, и любая другая. В чисто функциональном, географическом смысле это выражается в том, что вся жизнь собрана в столице.
Эта модель супер-гипер-мегацентрализации в чисто экономическом смысле не выдержала испытания временем. Советский Союз распался, в том числе, из-за чудовищной неэффективности экономического территориального менеджмента: когда в Москве есть Министерство рыбной промышленности, которое определяет нормы лова для Дальнего Востока, и пока не определит, лов проводить нельзя. Или когда эстонская шоколадная фабрика должна рецепт торта согласовывать в Москве, процесс согласования длится месяцами, а тем временем торт не производят.
Суперцентрализация душит экономику, и не зря Никита Хрущёв начал децентрализовывать хозяйственное управление. Хрущев ввёл совнархозы, советы народного хозяйства по местам, и экономика начала дышать. Конец 1950-х годов отличался быстрым восстановительным ростом, а потом этот стимул иссяк, нужны были ещё более смелые демократические шаги, но Хрущев к этому уже не был готов. Леонид Брежнев опять всё начал централизовывать, потому что ЦК почувствовал угрозу полномочиям центральной власти.
– В чем они увидели риски?
– Они восприняли рост самостоятельности регионов как угрозу централизации управляемости. Если регион богатый, у него своя ресурсная база, он не очень зависит от центра и начинает "гулять": нам это не нужно, нам это невыгодно. Вертикаль власти начинает скрипеть. В частности, это было не артикулированной, но явной претензией к Хрущеву: что он ослабил центральную систему управления. И снова пошла супер-гиперцентрализация.
Но чем сложнее и развитее экономическое пространство, тем дробнее, мельче должны быть контуры территориальной ответственности. Если вы посмотрите на карту Европы, вы увидите, какое там мелкое дробление. А если у тебя Луна, то вполне достаточно одного человека, чтобы он ею командовал, потому что там командовать нечем. Чтобы территория развивалась, необходима тесная связь менеджмента с этой территорией и, соответственно, перераспределение полномочий от центра к регионам. И здесь постоянный конфликт приоритетов: или вы хотите, чтобы страна была послушная, вся управляемая из одного центра, или вы хотите, чтобы она была богатая.
– Но по Конституции Россия – федеративное государство.
– В 1990-е годы она и была федерацией. Были очень серьёзные проблемы у Ельцина с регионами, вплоть до чеченской войны. Шаймиев (Минтимер Шаймиев, первый президент Татарстана. – СР) сурово торговался с центром и использовал жёсткие рычаги давления. Например, в 1993 году явка на выборах в Государственную думу Российской Федерации составила 14% в Татарстане, притом что в тот же день шли выборы президента Республики Татарстан, и там была явка 56–57%. Местная элита осознанно саботировала федеральную повестку – избиратели получали "госдумовские" бюллетени на руки, только если сами спрашивали. Это делалось для демонстрации давления на Москву. Тогда же серьёзные проблемы обсуждались – суверенный Татарстан всерьёз хотел брать пошлину за движение поездов из Москвы во Владивосток!
Эта модель создавала чудовищное напряжение для центра, но она помогала существовать и развиваться регионам. Появлялся реальный федерализм, и тогда Совет Федерации был реальным полномочным институтом, в котором надо было торговаться, идти на политические сделки. Путину это очень не нравилось, и первое, что он начал делать, – уничтожать эту региональную вольницу. Он создал федеральные округа, а это не что иное, как репликация военного управления, когда есть один верховный главнокомандующий, у него не больше десяти фронтов. Десять федеральных округов, в каждом федеральном округе-фронте есть сколько-то армий-регионов. В каждом регионе есть "генерал". С точки зрения вертикальной власти командовать такой системой, когда у тебя десять подчиненных, а не 85, проще.
Но эта система хороша во время войны, а во время нормального мирного развития должно быть больше свобод, больше конкуренции, меньше монополизации. Ельцин был вынужден с этим взаимодействовать. Пришёл Путин и постепенно опять замкнул всё на себя и ограничил экономические свободы регионов. При Ельцине налогооблагаемая база регионов делилась пополам, половина шла в центр, половина осталась на развитие регионов, что очень правильно. Теперь, по данным сибирских экономистов, примерно так: 62% – Москва, 38% – на местах. Но раз у тебя только треть доходов, что тебе корячиться – всё равно большую часть отберут! Стимула нет, потому что цель Москвы – чтобы регионы были бедные, но послушные. Они клюют с кремлёвской ладошки. Политическая управляемость усиливается, а общие экономические темпы развития падают. Не случайно последние десять лет в России практически нулевой процент экономического роста. Для чего вся эта супер-мегацентрализованная модель? Для того, чтобы ресурсы собрать в центре и на что-то их бросить. В советские времена – атомная бомба, освоение космоса, Гагарин и всё прочее. А теперь – мы видим, на что.
Путин считал, что он укрепляет государственность, себя делает центром и таким образом сплачивает страну, а на самом деле уничтожал институции, которые обеспечивали горизонтальные связи. Замечательный географ, светлой памяти, Леонид Викторович Смирнягин говорил, что границы регионов в нашей стране видны из космоса, что вообще-то безумие. Почему видны? Потому что все регионы связаны дорогами с Москвой и не связаны друг с другом – межрегиональных отношений нет. Если тебе надо попасть из деревни Коняты Смоленской области в деревню Осовик Брянской области, между которыми 25 км, то тебе надо ехать до федеральной трассы, доезжать до Брянска, из Брянска возвращаться 100–150 км. Я ездил там – там идёт дорога, которая постепенно превращается в просеку, а дальше кабаны и край партизанской славы. Когда смотришь на космический снимок, ты видишь по границам каждого региона леса непроходимые. Губернатор отвечает за центр региона, а приграничные районы его не интересуют.
"Выборов никто из них ждать не будет"
– Вертикаль власти, которая создавалась для обеспечения единства страны, получается, сработала противоположным образом?
– Она ещё не сработала, она создает потенциал. Нам что говорят: есть Путин – есть Россия. А Путин же не вечный, нет Путина – и что дальше? Ну бывает: человек простудился и умер. По закону, в течение трёх месяцев премьер должен выполнять функцию президента. За эти три месяца он организует выборы. И на выборах народ выбирает, кто будет следующим. Смотрим пример Туркмении. Там помер туркменбаши. По закону, власть временно приходит к главе межлиса. А в реальности этого главу Гурбангулы Бердымухамедов сразу изолировал и перехватил власть.
В России отсутствуют политические институции, Путин их уничтожил. Есть конкурирующие группы, которые Путин создал для того, чтобы поддерживать систему сдержек и противовесов. Есть силовики, есть группа Золотова (Виктор Золотов, глава Росгвардии. – СР), которого не любят эфэсбэшники, есть Шойгу (Сергей Шойгу, министр оброны. – СР), который не любит их всех, и все они вооружены. У всех подчинённые силовые структуры. Убираем Путина – и что, они должны прийти и сказать: "Товарищ Мишустин, ты по закону у нас премьер, ты организуй выборы, Элла Александровна честно посчитает голоса, и кто победит, тот, значит, и станет"? Весь их опыт жизненный говорит, что Элла Памфилова нарисует тому, кто будет де-факто командовать. Значит, выборов никто из них ждать не будет. Они понимают: кто станет царем горы, тот на выборах и победит. Надеяться на то, что Кадыров скажет: "Ну, как народ выберет, так оно и будет", никаких оснований нет, это противоречит простому здравому смыслу.
– Из обозначенных вами группировок только у Кадырова есть условно своя территория. Золотов, Шойгу, Сечин, все остальные не имеют территориальной привязки. Как борьба группировок может отразиться на региональной карте?
– Пока на нашей карте, за исключением Кадырова, вооружённых сил нет ни у кого. Другой вопрос, что региональные начальники не смогут просто сидеть и ждать. Какие-то отношения у всех есть, каждый начальник, глядя на то, что происходит наверху, должен для себя принять решение: ты с кем? Идеальный вариант: отсидеться, а потом проявить лояльность победителю. Но обычно так не выходит. Силы, которые борются в центре, обращаются к своим знакомым регионам за поддержкой: нам нужны люди, нам нужно влияние.
– И тут будет совершенная чересполосица, там же внятных границ у этих групп поддержки нет?
– Может, они начнут что-то формировать. Дальний Восток вряд ли сейчас готов от Москвы отделиться, потому что рядом Китай, они его всерьез опасаются. Свердловская или Уральская республика – тоже не актуально.
– В Сибири изо всех сил говорят: "Мы не-не-не, не подумайте дурного", но есть новосибирский Академгородок, там сидят умные люди, экономисты, которые умеют сложить и проверить цифры. И они понимают, что центр их систематически обувает.
Дело в том, что Путин всё замкнул на центр. Как только начинаются проблемы в центре, региональные элиты оживают. И ведут себя по-разному. Наиболее продвинутые регионы, Татарстан, Башкортостан, по объективным причинам будут вынуждены заявлять свою политическую позицию. Трудно предсказать, какую именно, потому что националистические движения, которые там растут снизу, сегодня, в отличие от 1990-х годов, не имеют поддержки со стороны официальной региональной власти.
– А интересы региональных начальников и местных националистов могут в один момент сойтись и слиться в единый вектор?
– Пока этого нет. Пока региональные начальники столь сильно зависят от Кремля, что им для сохранения власти гораздо важнее иметь хорошие отношения с Кремлем, чем с населением. И в этом сила путинской модели – до того момента, пока вертикаль вдруг не ослабнет. А ослабеть она может именно из-за войны, из-за этой стратегической ошибки центра. Когда начинается ослабление центра, в частности, чисто экономически, ВВП падает, центр меньше может давать регионам на ладошке кормления. Зато пытается больше забрать у регионов-доноров. Да, Хабирову (глава Республики Башкортостан Радий Хабиров. – СР) надо взаимодействовать с Кремлем, как-то он поскрипит, но согласится. Но тут же есть критики, которые борются за свои интересы, и они будут говорить простые, неправильные, но эмоционально очень понятные слова: "Они там воюют, а мы здесь, значит, должны надрываться".
Националистические региональные движения часто иррациональны. Мы пытаемся осознать это рациональными терминами, а там люди борются за власть. И они начинают голосить: мол, так и так, наши парни там гибнут, ради чего, а мы еще это деньги платим. Когда начнется ослабление Кремля, главы регионов поневоле будут вынуждены договариваться с этой публикой. А публика почувствует, что у нее появляется политический ресурс, и, соответственно, начнет выдвигать новые требования.
Путин, создав эту модель, привыкнув, что он безошибочный командир и все его слушаются, на самом деле в долгосрочном плане создал экзистенциальную угрозу для страны. Он мог бы создать институции, которые регулируют эти процессы. А теперь этих институций нет, есть только сила. Это пока кажется умозрительной концепцией. Но по мере того, как Путин будет слабеть, регионы будут а) возмущаться, в) требовать и с) внутри себя консолидироваться. При этом, как правило, в нелегальном поле, потому что кто сейчас в Совете Федерации – там только тот, кто купил себе место.
"Есть риск одичания"
– Вы упомянули национальные регионы и регионы с крепкой экономикой. А что можно сказать про русские области, у которых и с населенностью, и с экономикой большие проблемы?
– Это так называемые старорусские культурные центры. Региональные процессы измеряются поколениями, тут по щелчку пальцев ничего не изменишь. Структура территориального деления во многом дореволюционная, и, например, в Тверской области до революции было двенадцать тысяч населённых пунктов, а в конце Советского Союза две тысячи. Это то, что Николай Николаевич Баранский или другие крупные экономические географы называли "экономической пустыней". Едешь ночью из Москвы в Питер – одна лампочка в Бологом, всё остальное темное.
Старый русский цивилизационный центр начиная с 1917 года переживал демографическую, хозяйственную, любую другую катастрофу. Во времена Петра Столыпина он был перенаселен: земли мало, мужиков много, поэтому им предлагали взять землю в Сибири или в Казахстане, а благодаря товарищу Сталину и коллективизации сельское хозяйство вообще исчезло. Те же самые мужики кинулись в города, потому что там были карточки, можно было как-то пережить. Потом в хрущёвские, брежневские времена немножко стало полегче. Вокруг Москвы стали формироваться, благодаря оборонной централизованной промышленности, города-спутники, типа Электростали, Зеленограда. А в 1990-е годы процесс оздоровления пошёл ещё быстрее. Появилась Калуга, например. Калужская область – пример того, как правильно надо делать. Там было много производства – пиво, автомобили, оконные рамы. В течение 10–20 лет так получалось, что везло Калужской области с руководством, и, пользуясь близостью к Москве, Калуга быстро росла.
Обидно то, что сейчас, из-за этой путинской истории, именно лидеры больше всех и пострадали из-за санкций. Тут логика такая: если ты всю жизнь весной высаживаешь картошку, осенью ее собираешь, зимой её ешь, то тебя не очень волнует курс евро. Тебя не волнуют глобальные проблемы, картошка она и есть картошка, лишь бы не отбирали.
Путину удобно, когда регионы бедные. Если мы посмотрим, какие регионы в первую очередь платят налог кровью, то это Бурятия, Тыва, в меньшей степени Чечня, из русских областей – Ивановская, Псковская (там десантники), Костромская область, самые-самые тихие. В Костроме живут крайне небогато, в отличие от той же Калуги. Владимирская область – глубокая депрессуха, без боли не взглянешь. Из этих областей Путин гребёт больше всего рекрутов, потому что они тихие, безответные, полностью зависят от Кремля.
– А что с историческими центрами – Псковская вечевая республика, Новгородская вечевая республика, Республика Карелия?
– Карелия традиционно свободолюбива. А вот Псковская и Новгородская – всё-таки Иван Грозный их затоптал ещё давным-давно. В Великом Новгороде сильно было влияние европейской культуры. Например, в Тихвине местные купцы на церкви решили поставить железный крест, наглядевшись на образцы европейские. Иван Васильевич был глубоко этим возмущён, потому что Спасителя распяли на деревянном кресте, а железный – это чужестранное влияние, с ним надо бороться. Он пошёл уничтожать Новгород и успешно его уничтожил, после этого Великий Новгород несколько столетий приходил в себя, да так и не пришёл. Сейчас это красивый, с большой историей, но всего лишь областной центр.
– Здесь мы никакого сепаратизма не увидим?
– Нет, у них просто сил нет для этого. Они слишком слабы. Калининградская область ещё туда-сюда. Понятно, там каждый второй военный, но дети этих военных уже совсем по-другому устроены. Я бы не сказал, что здесь есть риск сепаратизма. Есть риск одичания. Вот это более серьёзная вещь – вторичное одичание пространства. Ивановская область, Владимирская, значительная часть Ярославской, Тверская запустевают, люди оттуда выезжают. Раньше они уезжали, условно, в Тверь, Ярославль. Теперь уезжают хорошо, если в Москву, а чаще сразу за рубеж, потому что тикают от призыва. Идёт депопуляция в общероссийском масштабе. За прошлый год мы потеряли миллион человек из-за ковида. За этот год, наверное, тоже потеряем миллион человек, потому что многие уехали, плюс накладывается негативная демографическая ситуация. Плюс мужики гибнут на фронте в самом фертильном возрасте. А как женщинам рожать, если нет мужиков?
"Западу не надо завоевать Россию"
– Я слышала мнение, что странам Балтии после войны хотелось бы видеть новое буферное государство между собой и Москвой. Такое возможно?
– Люди в России не понимают того, что Запад давно живёт в концепции геополитики потоков вместо геополитики площадей. Площади ему не нужны. Ему не надо завоёвывать Венесуэлу для того, чтобы пользоваться венесуэльской нефтью. Потому что никуда, кроме как на Запад, Венесуэла свою нефть не продаст. Поэтому Западу не надо завоевать Россию. Эти 17 млн квадратных километров, населённых людьми, которые не будут рады, они совершенно не нужны ни Америке, ни Европе. Охота Латвии контролировать Псковскую область? Зачем, чего в Латвии не хватает? Опять же, с точки зрения геополитики буферная зона никакого смысла не имеет, потому что через буферную зону ракеты летают точно также, как они летают над российской псковской территорией. Это всё терминология столетней давности.
Я думаю, что ни один вменяемый политик в Латвии, Эстонии и Литве об этом не заикнется – у них просто ресурсов нет, чтобы обслуживать эту зону. Они даже стену-то построить не могут, это дорого. Инстинктивное российское восприятие, что Запад нас хочет завоевать, глубоко ошибочно, потому что Запад контролирует потоки – финансовые, информационные, технологические. Запад доллары будет класть на стол. А Путину, сколько бы он там не кричал, чтобы газ оплачивали рублями, эти доллары понадобятся, чтобы покупать те же самые чипы для ракет.
– А есть геополитические потоки, для которых нужен русский северо-запад?
– Конечно. Если бы Путин чувствовал своё пространство правильно, он должен был бы создавать линию, например, Северного морского пути. Глобальное потепление идёт, там, по-видимому, будет открытая от льда зона. Но для того, чтобы путь мог функционировать, там должны быть хорошие морские терминалы. Это приносило бы огромную выгоду. Потому что корабль из Сеула в Роттердам через Суэцкий канал идёт месяц. А через Северный морской путь это было бы полтора раза быстрее и дешевле. Выгода очевидная. Другая очевидная выгода – сухопутный транспортный коридор из Сеула в Роттердам через Россию. Там Путин ездил в начале своей истории, помните, на жёлтых "Жигулях". Он проехал, дорогу забыли сразу. Вместо этого вынуждены были строить мост в Крым, ради этого отменив строительство моста через Лену для Якутии. А для Якутии это очень важно, потому что это связь со всей страной. Это опять ошибочная система приоритетов, избранная Путиным, когда он вместо того, чтобы развивать территории, из них как пылесосом всё вытягивает – и в войну. И людей, и деньги, и ресурсы – всё, что угодно, и всё это сжигает.
– Настоящий федерализм в России возможен?
– Я думаю, что теоретически да, а практически нет. Потому что есть такая вещь, как ментальная инерция. Советская ментальная инерция опасна тем, что задаёт людям "самоочевидность". Самоочевидность зависит от устройства очей. Вот какие у тебя очи, так ты и видишь. Люди смотрят на мир через телевизор и думают, что да, вокруг нас враги, которые спят и видят, как бы захватить наши политые кровью территории. Это элементарное заблуждение, осознанно поддерживаемое Путиным и той корпорацией, которую он представляет. Их логика такая: "Ребята, священные рубежи Родины надо охранять? Надо. Давайте бабки". И здесь есть инстинктивная, нутряная идеология: все вокруг враги, надо сплотиться, нужен настоящий начальник.
Проблема в том, что сейчас к Путину начинаются претензии как раз с этого фланга: царь-то ненастоящий, "Сталин бы на его месте…" и так далее. Путин не справляется с той функцией, которую он сам на себя взял. Центр начинает проседать. Когда центр проваливается, начинается региональная турбулентность. Мы не знаем какая. Если в центре начнётся кровавая разборка, то она перекинется и в регионы, никуда от этого не денешься.
"Империя теперь синоним нечистой силы"
– Из-за войны россияне заново осознают себя как носителей "имперского синдрома" – кто-то с горечью, кто-то с гордостью. Можно ли говорить о продолжающемся распаде империи – царской либо советской?
– Вообще термин "империя" слишком лапами захватанный. Это теперь синоним нечистой силы в самом широком смысле. Империя – это то, что хорошо в своё время. Сегодня империя функционально не актуальна. И её не будет, потому что у Путина нет на это ресурсов.
"Империя", по сути, глобальный культурный лидер, который обеспечивает стабильность. Да, он подавляет, но и создает условия для развития. От Римской империи нам остался латинский язык, на котором говорит вся европейская наука, осталось римское право, остался Гай Валерий Катулл, выдающийся поэт. От Британской империи в Индии осталась железнодорожная сеть, английский язык, система образования, система здравоохранения. В Кении до сих пор осталась политическая модель, поэтому Кения, в отличие от соседей, неплохо себя чувствует. Российская империя была проводником европейских ценностей на восток. И она была по-настоящему конфедеративным государством (например, Великое княжество Финляндское имело свой сейм, свою железнодорожную сеть, свой язык, свою систему образования). Сегодня эта концепция ушла из общественного сознания. Осталась сталинская концепция, что мы были едины, неделимы, новая историческая общность советских людей и всех побеждаем. Сталинская империя была империей наизнанку.
– А "имперский синдром" существует?
– Сегодня есть группа товарищей, вот эта путинская корпорация, которые хотят командовать. Они хотят командовать всеми – и украинцами, и русскими. Русскими командовать легче, потому что им понятен этот язык: ребята, надо сплотиться вокруг нас, а мы будем вас доить, но обеспечивать вам безопасность. С Украиной у них то же самое просто не получится. Другое дело, что есть люди, которым нравится идея, что они принадлежат к великому могучему народу. Жрать нечего, жить негде, но зато нас все боятся и уважают. Если называть "имперскостью" вот эту милитаризацию сознания: есть я, есть начальник, он командует, а я горжусь тем, что топчу чужую землю, – это есть. Но чисто эмпирически работает не так ярко, как хотелось бы имперцам. Шойгу нам сказал, что воевать пришли тринадцать тысяч добровольцев. А в Грузии нам рассказывают, что семьсот тысяч мужиков призывного возраста утекли через границу. Вот это про "доминирование" имперского сознания. Как только вопрос не о теоретических основах, а о конкретной жизненной проблеме, так "извините, я в Грузии".
– Какой будет Россия после войны?
– Я бы хотел сказать, что "наиболее вероятно создание демократической, федеративной страны", но боюсь, что это не актуально. Давайте начнем с этого варианта: Россия превращается в демократическую страну. Такое возможно, только если появится очень сильный лидер, в значительной степени авторитарный, типа Ельцина, который поставит такую цель. Это было возможно в 1990-е годы, потому что всем было понятно, что мы в тупике, чтобы хуже не сказать, и что выбираться надо в сторону Запада. Это был консенсус, и Ельцин по этому пути шёл. Сейчас этого консенсуса нет, потому что группе товарищей очень нравится, как устроена страна, и эта группа гораздо более обширна и влиятельна, чем это было в советские времена. Тогда нравилось только партийной номенклатуре. Сейчас это нравится огромному количеству людей, которые работают в "Газпроме", "Роснефти". У них высокие зарплаты, они себя хорошо чувствуют – их миллионы. Если в девяностые годы было всем понятно, что так жить нельзя, то сейчас значительной части людей кажется, что так жить можно. Ожидать, что появится сильный лидер, который будет пользоваться консолидированной поддержкой большинства в направлении движения к европейской системе ценностей, не вижу оснований.
Более вероятный вариант, когда люди, которые воспринимают эту страну как корпоративную собственность, понимают, что или у нас война между вооруженными корпорациями, или мы находим какой-то компромиссный вариант, который управляет этой огромной территорией. Это военная хунта. "Хунта" – это ведь "совет", советская власть. За каждым из участников хунты стоит какая-то силовая группировка, и они, как в послесталинские времена, друг друга жрут, но без гражданской войны. Потом хунта начинает выяснять, кто в доме хозяин, и, скорее всего, это приведет к появлению нового авторитарного лидера. Как правило, таким становится человек самый серенький, незаметный, тихенький, которого никто не боится, как Хрущёв в свое время, как сам Сталин.
– Да, кстати, и Путин. И третий вариант – это гражданская война. Когда группировки не договорились, под них подтягиваются разные региональные группы и начинается мочилово. Опять же мы отравлены советским воспитанием. Для нас гражданская война – это война восставшего народа против эксплуататоров. На самом деле гражданская война – это война между разными группами влияния, которые к себе подтягивают этот самый народ. Группы влияния есть. Правовой нигилизм есть, то есть к закону никакого уважения нет. Ориентация на силу есть, это Путин всё сам создал. Так что, гражданская война – это вполне реальный вариант выхода из путинской ситуации. Чудовищный, но, сожалению, не менее вероятный, чем хунта. Какие ещё варианты? Честно говоря, других я уже и не вижу.
– Вариант оккупации и расчленения России Западом, о чем постоянно твердит российская пропаганда.
– Это никому не надо. Соединенные Штаты понимают, что они у Путина эффективнее и быстрее выиграют мирную конкуренцию, чем военную. Им не надо завоёвывать территорию. Они этого в Афганистане наелись. Для них Россия – это тот же Афганистан, только с ядерной бомбой, поэтому гораздо страшнее. Они помнят, как Рейган завалил Советский Союз – без войны, просто ценами на нефть. С Путиным они готовы сделать ровно то же самое. Так что, никакой оккупации не будет, надежды на "план Маршалла" – тоже не вижу оснований.
– У демократической оппозиции нет никаких шансов прийти к власти в послевоенной России?
– Сейчас нет, она пропустила своё время, она разменяла свои права на сладкую жизнь, согласилась с тем, что выборы фальсифицируются. Казалось, что это не так важно, в общем-то живём неплохо. Никому в голову не могло прийти, что кончится войной, – считает географ и политолог Дмитрий Орешкин.
После империи
После империи
Все последние годы нынешние обитатели Кремля утверждали, что выстроенная ими вертикаль власти, подавление свободы слова и любых местных инициатив только и могут спасти страну от сепаратизма и развала. Этим оправдывалась последовательная ликвидация институтов местного самоуправления и централизация финансовых потоков, лишавшая регионы не только политических прав, но и финансовой самостоятельности.
И вот в 2022 году мы наблюдаем, как такая политика привела к войне, ухудшению экономической ситуации в стране, а также к массовой эмиграции из России. На повестке дня – вопрос о послевоенном устройстве страны. Как должна выглядеть Россия в будущем, сможет ли она избежать судьбы СССР и стать действительно равноправной федерацией, в которой ни один регион – от Калининграда до Владивостока — не будет чувствовать себя обделенным и бесправным? Ответы на эти вопросы мы вместе с нашими экспертами ищем в разделе "После империи".
Что ждет Украину и Россию после войны
Один товарищ за границей рассказал, что все происходящее сегодня готовилось с 2004 года. Напомним, весной 2004 года Путин пришел на второй срок, в этом году в России было несколько терактов, подготовленных ФСБ, а осенью в Украине был Оранжевый Майдан. В это время был сформирован вектор движения Украины от России в сторону Запада.
Почему? Вспоминаем американского идеолога Збигнева Бжезинского, говорившего, что « Без Украины Россия не империя…»
Первый срок президентства Путина уже показал коллективному Западу успехи кооператива Озеро, а второй срок подтвердил негативный тренд. У России после 1991 года был шанс стать преуспевающим европейским государством, в Россию шли миллиардные инвестиции, строились современные заводы. Но Россия избрала путь орды. Напомню: кочевники занимались грабежами, получали дань с подчиненных регионов, не могли терпеть демократию, использовали агрессию и шантаж как главный инструмент переговоров и получения своего.
Это противоречило целям и принципам коллективного Запада. И в результате было создано несколько сценариев « деконструкции России». Так же в свое время поступили с СССР.
Когда-то я писал о « наживке» в виде Космической программы, проглоченной СССР. Потратив тогда миллиарды долларов, СССР потерял свою экономику и развалился.
Нынешняя Россия имеет гораздо больший запас экономической крепости. Помимо серьезной роли на энергетическом рынке, которую Россия использует как инструмент шантажа, она в 2020 году закончила полное обновление своих вооруженных сил и стала реальной угрозой для соседей. Свои интересы Россия распространила далеко за пределы своих границ. Тесное экономическое сотрудничество с Францией и Германией делало РФ влиятельным европейским субъектом. Партнерские проекты с Китаем (э кономические, энергетические, Шанхайская организация сотрудничества) — делало влиятельным Азиатским субъектом. Активное присутствие на Ближнем Востоке создавало проблемы для американской политике и являлось инструментом давления на Израиль. Путин искренне стремился воспроизвести СССР 2.0 и быть ведущим глобальным игроком.
Что будет с Украиной после окончания СВО
Киевский режим озвучил три сценария окончания военного конфликта России и Украины. Один из них совершенно фантастический, другие более похожи на правду. Как эти сценарии выглядят с точки зрения российских интересов и почему в итоге наша страна может стремиться только к единственному из них?
Источник фото: img.washingtonpost.com
Спецоперация на Украине длится почти полтора года. Сводки заполнены перипетиями боев, Telegram-каналы обсуждают успешные/неуспешные операции. И лишь немногие пытаются прогнозировать варианты исхода конфликта. Казалось бы, смысла в таких прогнозах нет. На сегодняшний день сроки окончания конфликта не просматриваются. Киевский режим отказывается от переговоров, президент США Байден заявляет о готовности Запада поддерживать киевский режим бессрочно, а российские официальные лица признают, что выполнить цели СВО сейчас можно только военным путем.
C другой стороны, сколько бы не длилась СВО, она все равно может закончиться лишь несколькими вариантами. По сути, тремя главными сценариями. Их, в частности, обозначил на днях советник главы офиса президента Украины Михаил Подоляк. Со своими, естественно, трактовками.
Сценарий первый. «Военная победа Украины»
Первый сценарий, который он называет «позитивным» для Киева – это не только победа над Россией, но и последующее «доминирование Украины в регионе». По мнению Подоляка, «победившая Украина» будет обладать модернизированной и эффективной армией, а также прочными «партнерскими связями».
Однако ряд экспертов полагает, что победа Украины и коллективного Запада в войне против России невозможна просто потому, что для них она просто самоубийственна.
«Украина не может победить просто потому, что США и ЕС не перевели свою военную промышленность в мобилизационный режим, что не позволяет им вооружать ВСУ в необходимых для наступления объемах. Да и сам потенциал ВСУ серьезно подорван, а воевать с Россией напрямую страны НАТО не намерены», – поясняет газете ВЗГЛЯД глава аналитического бюро проекта СОНАР-2050 Иван Лизан.
Ведь все прекрасно понимают, что воевать напрямую (в формате ввода натовских войск на Украину) – это значит спровоцировать ядерную войну. Если Россия вдруг по каким-то причинам оказывается на грани военного поражения, то ядерная доктрина дает право использовать ядерное оружие.
Но даже без ядерного фактора ни о каком доминировании киевского режима в регионе речи быть не может. Украина – классическое «несостоявшееся государство». Такое государство не способно проецировать силу. Украина, как говорит венгерский премьер Орбан, – страна, уже полностью лишенная суверенитета.
«Украинский государственный проект зашел в тупик еще в 2014 году, когда Киев перешел под внешнее управление. Противники киевских фашистов в Крыму, Донецке и Луганске увидели выход исключительно в интеграции с Россией. Референдумы в Херсоне и Запорожье показали аналогичную позицию местных жителей», – поясняет газете ВЗГЛЯД глава Евразийского аналитического клуба Никита Мендкович.
Поэтому если кто в случае гипотетического поражения и будет доминировать в Восточной Европе, то это поляки. А украинцам уготована роль «чего изволите», каковую русскоязычное население нынешней Украины и играли при поляках до XVII века и от которой это население спасла лишь усилившаяся Москва.
Сценарий второй. Полная военная победа России
Второй подоляковский сценарий – это военное поражение Украины и ее последующее уничтожение. «Мы будем постепенно исчезать: год, три, пять, шесть», – заявил украинский чиновник. И с этой его трактовкой эксперты согласны.
«Украина не исчезнет завтра или послезавтра просто потому, что ВС РФ пока не умеют брать города-миллионники и в России не планируют проводить тотальную мобилизацию для создания критической массы живой силы, без которой невозможно освободить территорию пост-Украины за год-два. Такая мобилизация сочтена нашим политическим руководством неприемлемой из-за колоссальных издержек. Проблем с экономикой, изменения настроений в обществе – но, самое главное, кратного роста числа погибших», – считает Иван Лизан. Именно поэтому СВО может растянуться, судя по всему, на достаточно долгое время. ВС РФ будут двигаться от города к городу в темпе, который позволит минимизировать потери в живой силе. И в итоге полностью займут ту территорию, которую занимает сегодня украинское государство.
«Очевидно, что по мере демонтажа киевского режима все новые регионы будут выходить из состава Украины и либо присоединяться к России, либо существовать в виде новых независимых государств под контролем российской армии», – говорит Никита Мендкович. «Проще говоря, Украину как слона будут есть по частям, так как в Москве исходят из того, что время играет на стороне России», – продолжает Иван Лизан.
На руку России будут играть, с одной стороны, сокращение финансирования ВСУ, снижение объемов поставляемых вооружений, а также исчерпание мобилизационного потенциала киевского режима. С другой стороны, отечественная промышленность уже резко увеличила военные поставки, а российское общество наращивает поддержку спецоперации. Осознает невозможность жить по соседству с режимом, занимающимся ядерным терроризмом и зарабатывающим на уничтожении всего русского. «По сути, мы должны выбирать между выживанием России и русского и украинского народов – или выживанием марионеточного режима в Киеве и превращением России наравне с Украиной в колонию США», – говорит Никита Мендкович.
Сценарий третий. Фиксация по итогам переговоров
Наконец, третий сценарий – это, в понимании Подоляка, «посерединке». Приостановка боевых действий либо посредством создания линии разграничения и заморозки конфликта, либо какой-то компромисс по аналогии с минскими договоренностями. По словам Подоляка, при этом сценарии Украина будет исчезать «чуть медленнее».
«Третий сценарий – это продление агонии, медленное самоубийство страны с тем же финалом, что и во втором сценарии. Поражение Украины и прекращение ее существования как государства – дело времени», – поясняет газете ВЗГЛЯД политобозреватель ТРК «Крым» Сергей Веселовский. Опять же по причине того, что Украина как государство более не жизнеспособно. В лучшем случае Западу остается накачивать ее оружием и вводить внешнее управление, чтобы этот антироссийский плацдарм просуществовал как можно дольше. Ну и, конечно, без Владимира Зеленского.
«Для режима Зеленского перемирие станет началом острого внутриполитического кризиса, который повлечет проведение выборов и потерю власти», – говорит Иван Лизан.
Однако и Москве этот сценарий не слишком интересен. Не только потому, что новый «Минск» будет означать новое нарушение Украиной взятых на себя обязательств и постоянные обстрелы российских территорий. Какой смысл в заморозке, если есть возможность полноценной победы?
Да, теоретически остается возможность победы без продолжения боевых действий, по итогам переговоров. Фиксации текущих условий Москвы – сохранения вошедших в состав России территорий и признание Киевом новых политических реалий. Это и будет означать мир. И к этому миру киевский режим может принудить истощенный и уставший от Украины Запад.
Окно для мира на условиях Москвы (денацификация, демилитаризация и освобождение от украинской оккупации российских территорий) может появиться через полтора года – в случае победы Трампа на выборах президента США. Трамп намерен сконцентрировать все усилия внешней политики США на сдерживании Китая. Однако такой сценарий все-таки маловероятен. Как минимум из-за отсутствия атмосферы доверия между Москвой и Вашингтоном.