Почему в россии такая пропаганда

Как устроена пропаганда и почему она остается самым эффективным оружием

«Нам четко надо учить студентов тому, что дядя будет говорить им, что писать, что не писать и как писать о тех или иных вещах, и дядя имеет на это право, потому что он им платит», — в 2013 году за слова, сказанные на встрече со студентами журфака МГУ, замминистра связи и массовых коммуникаций России Алексей Волин был освистан.

Спустя 10 лет вряд ли эти слова вызвали бы подобную реакцию: рынок свободных медиа в России не то что зачищается — ровняется асфальтовым катком. Правда, в роли диктующего, о чем и как писать, оказался вовсе не «дядя», а государство. В уходящем году почти 300 медиа было заблокировано в России, полторы сотни журналистов объявлены иноагентами, целый пакет законов фактически ввел цензуру (все еще запрещенную Конституцией). Чем тише звучит голос независимой прессы, тем громче ревет пропаганда. Именно ревет: информационный шум — это буквально шум, политические ток-шоу на федеральных каналах — обыкновенно крик, а иногда и мордобой (то Норкин выгонит эксперта из студии, то гости Соловьева передерутся между собой). Громкость — не показатель культурного уровня авторов, а часть технологии, которая и превратила пропаганду в движущий элемент кровопролития.

«Чем громче орут, тем ты послушней»

Конструкция возводилась 30 лет и стала самым эффективным оружием режима. Она состоит из нескольких несущих элементов: телевидения, контроля словаря, физического контро­ля. Самое ударное звено — телевизор. Зомбоящиком его назвали еще при раннем Путине, но своей функции он не утратил и сейчас.

Уже лет десять как общим местом стало разделение россиян на тех, кто черпает информацию из интернета — и с экрана ТВ, или, проще, на тех, кто смотрит или не смотрит телевизор. Небывалый же подъем лояльности власти на фоне непрерывного ухудшения уровня жизни называли борьбой холодильника и телевизора, в которой последний побеждает. Телик стал героем мемов, а значит, занял позицию неотъемлемого элемента российской жизни.

Первое, что спрашивает, приступая к квартирному ремонту, бригада рабочих, где будем вешать телевизор. Это по-прежнему маркер достатка: если в советское время таковой определяло просто его наличие, то теперь — размер.

Ты приходишь с работы, открываешь дверь и включаешь ТВ. Можно и не смотреть — пусть разговаривает. Так мы избавляемся от одиночества, в этом смысле 40-летний горожанин, который утверждает, что включает эфир «для фона», мало чем отличается от бабы Нюры, которая ведущих называет по именам и по вечерам смотрит «Володеньку» или «Андрюшу».

Валентина Лихошва, кандидат психологических наук, изучавшая поведение человека в небезопасных ситуациях, говорит, что именно фоновая трансляция делает человека более уязвимым для манипуляций:

— Произвольное внимание человек может удерживать 12 минут: читать неинтересную книгу, слушать что-то скучное. Потом засыпает или просто начинает думать о другом. Наступает утомление, ты перестаешь контролировать, какая информация выливается на тебя. А она все равно поступает, все равно обрабатывается мозгом. И — никакой критики. Плюс многократное повторение.

Многие замечают, что, ставя эксперименты по многодневному просмотру телевизора, начинают ловить себя на все менее критическом отношении к сказанному. Даже самый рационально мыслящий человек вдруг на долю секунды соглашается, что «не все так однозначно». В этом тоже нет магии, а есть технология. Один из ее важных элементов — крик.

— Если очень долго бить по одной точке на теле человека, она теряет чувствительность. Это механизм, нужный нам для выживания. Он и используется.

Чем больше они орут, тем быстрее это утомляет, ты выматываешься, устаешь эмоционально. Несколько минут — и критика отключается. Чем сильнее тебя измотает крик, тем меньше ты будешь сопротивляться.

Фото: Александр Казаков / Коммерсантъ

Если люди с повышенным давлением постоянно смотрят телевизор, они не слезают с таблеток. Причины в эмпатии: мы сочувствуем, сопереживаем происходящему. Когда на экране бьются в истерике от злости, это все отражается на зрителе, который внутренне тоже в истерике.

Еще одно условие воздействия — одиночество. Разобщенность российского общества очевидна, атмосфера страха и взаимного недоверия усугубляет чувство брошенности. Объединить нас не смогла даже пандемия, общая опасность. Вместо солидарности мы разделились на ваксеров и антиваксеров, масочников и антимасочников, ковид-диссидентов и законопослушных. Взаперти, в ситуации тревоги мы с новым энтузиазмом прильнули к экранам. А там продолжали кричать.

Избавление от одиночества — одна из главных функций телевидения. В результате ящик становится членом семьи. Он нянчит детей, пока мы заняты, утешает, дает чувство сопричастности, присо­единения к социуму. Самые одинокие люди — пожилые, это главные потребители телеконтента и ядерный электорат власти. Кроме того, быть в меньшинстве вообще некомфортно, это противоречит тысячелетним механизмам выживания.

Психолог напоминает классический научный эксперимент Валерии Мухиной: детям показывали черную и белую пирамидки, сажали в круг, и все они по очереди утверждали, что оба предмета белые. Испытуемый был последним, в полном изумлении он смотрел на происходящее, но в итоге соглашался с мнением большинства.

— Уровень конформности у людей разнится, но в целом считается, что в любом обществе не более 20% способных сопротивляться давлению большинства, — комментирует психолог. — Можно сопоставить это с результатами соцопросов о лояльности принимаемым властью решениям. Мы веками выживали за счет того, что присоединялись к большинству. Если ты пытаешься делать наоборот, твое тело сигнализирует, что это очень опасно. Упомянутое процентное соотношение сохраняется в любом обществе, это не национальный феномен. На этом, собственно говоря, пропаганда и строится.

Давление, многократное повторение, эффект большинства.

Еще одна опция телепропаганды — эффект «намоленных икон»: сказали по телевизору — значит, правда. По телевизору врать не станут. Верить ему тем проще, чем комфортнее: это самый простой источник получения информации, ее не нужно искать, она сама вкладывается в уши.

При восприятии телеконтента задействованы почти все органы чувств — с минимумом усилий. Человек — существо ленивое, это не порок, а способ выживания, позволяющий экономить ресурсы. Так что сила воздействия телеконтента основана на самых древних и базовых основах человеческого существования, а его эффект еще раз напоминает, что мы просто приматы.

Можно спросить, отчего контраст между жизнью за окном и пропагандистским симулякром не заставляет усомниться в словах ведущих. Казалось бы, глянь за окно, а еще лучше — в очередную квитанцию ЖКХ, — и намного трудней будет верить, что, как говорилось в популярном телешоу, «мы живем в самой прекрасной стране на свете, а все остальные страны нам завидуют». На самом деле все наоборот: чем тяжелее жизнь, тем сильнее влияние агрессивной пропаганды. В ситуации фрустрации, давления у человека нет сил разбираться в том, что ему навязывают.

Чем хуже, чем тяжелее жизнь, тем больше доверия к уверенно навязываемому контенту. Фрустрация — условие успешности пропаганды.

Давление, фрустрация, многократность повторения — никакого секрета в победе телевизора над человеком нет. Однако надо иметь в виду: нет здесь сугубо российского секретного ингредиента. Механика универсальна и равно воздействует на россиянина или жителя Буркина-Фасо. Ограничить ее может лишь наличие противовеса — свободных независимых медиа. Именно поэтому их уничтожение — часть вполне очевидной стратегии и происходило параллельно усилению влияния пропаганды.

Отключи телевизор в квартире родителей, и в семье настанет мир — этот тезис, увы, не работает:

— Человек, привыкший к фоновой телетрансляции или шуму радиоточки, которая в советских квартирах имела такую же функцию, что в российских — ТВ, через какое-то время перестает его замечать. Уровень восприя­тия так снижается, что ты не осознаешь, как бы не слышишь. Но вот если резко отключить этот поток, тревога так же резко возрастет. Телезритель при поломке ящика испытывает то же, что мы при отключении интернета. Закрылось окно в мир, потерян контакт со всеми. Так что совет выключать телевизор родителям приведет лишь к росту напряжения.

За слова ответим

Пропаганда живет не только «в телевизоре». Первым требованием военной цензуры стал запрет на использование слова <…> применительно к боевым действиям в ходе российско-украинского конфликта. Это слово и раньше крайне неохотно применялось российскими официальными лицами, которые чеченскую кампанию называли «контртеррористической операцией». Но в то время за словосочетание «чеченская война» в суд не тащили. Отчего власть цепляется за слова?

Изменение словаря — тоже составляющая системы пропаганды, равно как и изменение системы образов, символов, которые поджидают нас на каждом шагу.

Выражение «специальная военная операция» — пустое и непонятное словосочетание, от него не страшно, от него вообще никак. Специальная — то есть контролируемая, «так задумано», так надо. Операция — не навсегда, не со всем миром, локальная.

— Судорожно запрещая слово <…>, они пытаются изменить мышление людей, — считает Лихошва. — В психологии есть понятие единства сознания и деятельности. Вводя в оборот слова с новым значением, они стремятся поменять сознание, восприятие действительности и, следовательно, поступки. «Шпион» или «разведчик», «повстанцы» или «сепаратисты», «добровольцы» или «наемники» — мы говорим об одних и тех же явлениях, но в зависимости от выбора термина получаем совершенно разный эмоциональный эффект. Мы давно шутили над тем, что взрыв теперь называют хлопком, а падение — отрицательным ростом. Подменяя термины, они пытаются контролировать эмоциональную составляющую нашей реакции на явления. И успешно это делают. Поэтому война за слова будет продолжаться: запреты, попытки изменить содержание.

Здесь мы обнаруживаем некоторое противоречие. Жестко пресекая использование слова <…>, государство при этом постоянно использует в пропаганде образы Великой Отечественной.

Пышность праздников, уголовные дела и посадки за неподобающие селфи близ военных мемориалов, статья за оскорбление чувств ветеранов, превращение войны в карнавал с младенцами в пилотках — все это мы наблюдали несколько лет, предшествующих СВО.

— Это попытка задействовать простые и понятные всем образы, на которые люди могут опираться. Великая Отечественная — колоссальная рана, затмившая даже репрессии. Она затронула каждую семью, и эта боль хранится в каждой семье на разных уровнях. Эта рана еще не затянулась толком, и надорвать ее оказалось проще всего. К тому же это война, из которой Советский Союз вышел победителем. А победители не имеют никаких грехов.

«В Россию встроен анархистский фильтр»

Кроме образа советского солдата-героя, эксплуатируются исторические персонажи: Александр Невский, Минин и Пожарский… Заметим, кстати, что здесь не обходится без конфузов, как недавно, когда на граффити в центре Москвы изображение Минина и Пожарского по мотивам хрестоматийного полотна Михаила Скотти скорректировали, от греха подальше убрав из композиции Кремль, на который в оригинале указывает Минин, и лик Спасителя со стяга, — получилось, что народные герои позируют на фоне красного флага, будто революционные матросы.

Качество пропаганды вообще вызывает массу вопросов, концентрация ее бездарности, например, — снятый за 50 млн казенных рублей в 2016 году мульт­фильм «Дети против волшебников», в котором сироты-суворовцы воюют с окопавшимися в Шотландии магами посредством собранного в гараже вертолета и деревянного крестика. Крестик подает сигналы офицеру ФСБ, готовому прийти на помощь и покрошить сторонников европейских ценностей, похищающих души российских детей. Развесистая клюква замечательна не столько сюжетом, сколько феерично плохой анимацией (ленту признали самым плохим российским мультфильмом за всю историю и отказывались показывать в кинотеатрах). Несмотря на это, поддержку авторам оказали Минкульт и РПЦ.

Современная пропаганда на первый взгляд проигрывает советской по качеству исполнения — создатели той, по крайней мере, не воровали такими объ­емами. Однако работает она эффективнее советской, в которую толком, особенно в позднем совке, никто не верил. Одно из объяснений — значительное снижение уровня образования и параллельное повышение уровня тревожности. Мы бедны и малообразованны, мы ходим к гадалкам и экзорцистам, потому что иной защиты от наступающего ужаса получить не надеемся. Механизм доверия шаману на экране и шаману в тайге примерно идентичен: к обоим люди добровольно приходят, чтоб их убедили в правильности хода событий.

Информационный вакуум, формируемый как усилиями Роскомнадзора, так и санкционными мерами, ограничивающими россиянам доступ к ряду интернет-ресурсов и инструментов, тоже работает на пропаганду.

Она меж тем посягает не только на сознание, но и на тело: все тоталитарные режимы практиковали коллективные действия, шествия, демонстрацию живых картин-символов из тел людей. На раннесоветских демонстрациях физкультурники выстраивались в пятиконечные звезды, сейчас детсадовцев выставляют для снимка в виде буквы Z. Эксплуатация телесности лишает приватности и делает человека физической собственностью государства. Лишает субъектности. Ребенка ставят в угол в наказание. Жертву насилия ставят в сексуа­лизированную позу и фотографируют. Участники флешмобов из-под палки — жертвы государственного абьюза.

Основную аудиторию разного рода «путингов» по-прежнему составляют бюджетники, которых отмечают по спискам, студенты да граждане, набранные в массовку возмездно. Ширнармассы на площади по доброй воле не спешат. Социолог Григорий Юдин считает, что это хороший знак в плане замера общественной температуры, который означает, что тоталитаризм еще не оформился окончательно. Больше того, и демиурги коллективных действий не очень настаивают на них.

— После первых недель [СВО] реальных попыток мобилизации не было. Никому и не позволяли бежать ни на какие митинги, всех таких энтузиастов немедленно изолировали. Однако это не исключает того, что в Россию встроен анархистский фильтр — причина, по которой люди не верят в политику, заставляет их уклоняться от любого принуждения. Косить, уклоняться, прикидываться, симулировать, ускользать — это набор стандартных российских тактик, — говорит он.

Зачем при отсутствии искреннего порыва в митинги и шествия продолжают вкладывать деньги? А тут мы возвращаемся к началу разговора: участников этих мероприятий приносят в жертву телевизору. Чтобы человек в глубинке почувствовал единение с большинством, нужно показать ему это большинство. Или создать, набрав на биржах массовки. Обман строится на обмане.

Именно поэтому сравнения российского общества с тоталитарной сектой увлекательны, но ошибочны. Идеологи сектантства воздействуют на группы, а не на массы, а в целительность ритуалов участники религиозных групп истово верят. Здесь же за верой уже никто не гонится, она уступила место жесткому следованию технологии.

Впрочем, конечный потребитель смыслов, конечно, оказывается под схожим с гипнотическим воздействием: пропаганда дает простые ответы на сложные вопросы. Анестезирует. Оправдывает. Соловьев, Норкин и Скабеева заняли место героев сериалов, за которыми страна следила в 90-е. И которые, кстати, оказывали психотерапевтический эффект, давали иллюзию насыщенной событиями жизни, развивали эмпатию. Времена сменились, эмпатию отключили принудительно.

Вместо медоточивого Луиса Альберто на экране теперь облаченный в каску и бронежилет просветленный Борис Корчевников, который объясняет, что Бог благословляет истребление народов.

Борис Корчевников. Фото: соцсети

Раз это не вера, а технология, тумблер можно и повернуть. Коли пропагандисты начнут нести совершенно противоположные вещи, ругать правительство или призывать к прекращению огня, через несколько дней в эту пропаганду тоже поверят. Но это тоже будет пропаганда, а не сознательные решения прозревшего населения. Просто вектор манипуляции сменится. А технология — прежняя.

Выключить ее и запустить процессы осмысления и осознания могут только независимые медиа и широкий доступ к информации. Но этот опасный фактор государство предусмотрительно нейтрализовало заранее.

О божьей росе

«Прям топить этих детей надо. <…> А это наш метод! Сказал, что москали оккупировали <Украину>, и сразу бросаешь прямо в реку с бурным течением… В хату забивать и жечь». 20 октября так высказался в телепрограмме на канале RT один из ведущих российских пропагандистов Антон Красовский. Скандал — даже в дружественном медиасубстрате — оказался столь велик, что телеведущий был отлучен от эфира. К слову, всего три года назад за схожий (только в твиттере, а не на федеральном канале) призыв к расправе над детьми российских силовиков блогер Синица получил пять лет колонии.

Никаких аналогий: одно дело — личное мнение блогера, другое — высказывание пропагандиста на госпайке. Это не Красовский такой кровожадный, это инструментарий расширился. Человек просто делал свою работу — видимо, так рассуждают и следственные органы.

Материал проверки сначала спустили из центрального аппарата в управление по Москве, а затем и вовсе не нашли в нем ничего интересного для СК, отдав на откуп полиции.

Это при том, что начинали проверку по личному указанию председателя Следственного комитета Александра Бастрыкина, а такого рода указания подразумевают личный контроль за результатами. Каковы они, ясно из ответа СК на запрос депутата Мосгордумы Евгения Ступина:

«В поступившем обращении сведений о совершенном или готовящемся преступлении против несовершеннолетних или с их участием не сообщается. Вопросов, относящихся к компетенции ГУ СК России по г. Москве, не содержится».

Анна Морелли. Фото: соцсети

Десять базовых признаков пропаганды

Пропаганда сопровождала все военные конфликты новой истории, ее принципы не менялись в течение сотни с лишним лет. Она влияет на гражданское общество сильнее, чем пропаганда в мирное время, оставляет пожизненную печать на целом поколении, надолго отравляет отношения между народами.

Профессор Брюссель­ского свободного университета Анна Морелли сформулировала основные законы и клише пропаганды военного времени в монографии «Элементарные принципы военной пропаганды» (Principes elementaires de propagande de guerre). Подзаголовок: «Применимы для холодной, горячей и теплой войны». Книга, вышедшая в 2001 году и переживающая третье издание, принесла широкую известность автору. В этом году Морелли стала востребованной гостьей на телевизионных ток-шоу и прочих дискуссиях о событиях (здесь и далее я вынужден подбирать эвфемизмы), связанных с Украиной. Вот эти десять базовых заповедей:

1. Мы не хотим войны, мы только обороняемся!
2. Ответственность за эту войну несет только наш противник!
3. Лидер наших врагов — воплощение зла по своей природе и имеет лицо дьявола.
4. Мы защищаем благородное дело, а не свои корыстные интересы.
5. Враг умышленно зверствует, а мы если и совершаем ошибки, то ненамеренно.
6. Противник применяет незаконное оружие.
7. Мы несем совсем мало потерь, потери противника огромны.
8. Признанные интеллектуалы и художники — на нашей стороне.
9. Наше дело свято.
10. Кто сомневается в нашей пропаганде — предатель. Он помогает врагу.

Автор «Элементарных принципов военной пропаганды» проанализировала документальный материал времен двух мировых войн и добавила опыт конфликтов в Ираке, бывшей Югославии и Афганистане.

Как историк-исследователь она оговаривается в предисловии, что не хочет принимать чью-то сторону или защищать диктаторов и только демонстрирует повторяемость 10 принципов сквозь времена: «Я не собираюсь выяснять, кто лжет, а кто говорит правду, кто сам верит в то, что говорит, а кто нет».

«Десять принципов» профессора Морелли универсальны, в любой войне с любой стороны можно найти их присутствие — независимо от ваших симпатий или антипатий. В оценке ситуации остается только их учитывать и пытаться понять, кто больше лжет.

Расчеловечивание. О феномене российской пропаганды

В ушедшем 2022 году пропаганда окончательно овладела умами миллионов российских граждан, которые поддерживают войну, готовы оправдать любые военные преступления и написать донос на родных, коллег, соседей, позволяющих себе антивоенные высказывания. Почему и как пропаганда вытеснила в России достоверную информацию и здравый смысл, каков механизм ее действия и в чем секрет ее успеха, об этом корреспондент Север.Реалии побеседовал с экспертами.

Как все начиналось

Инфицирование пропагандой происходит не вдруг, отмечают эксперты. Обычно это процесс, который может длиться годами. Кто-то в этом смысле рубежным для России считает 1996 год – президентскую кампанию "Голосуй или проиграешь", когда во многом именно усилиями тогдашних медиа и политтехнологов удалось обеспечить победу на выборах Бориса Ельцина. Кто-то полагает, что все-таки решающие события произошли в России на рубеже веков.

"Я дурак, что пошел в военкомат". Суды массово отказывают мобилизованным

– Придя к власти, Путин быстро понял, что ему нужно прежде всего поставить под контроль телевидение, – говорит петербургский журналист Валерий Нечай. – Операция "преемник" (передача власти от Бориса Ельцина к Владимиру Путину в 1999–2000 годах. – СР) была основана на силе именно телевизионной пропаганды, с помощью которой никому еще недавно неизвестный в стране человек был раскручен до победителя президентской кампании. Вот тогда Путин и понял силу СМИ. Медиа в интернете тогда в России даже еще не зародились. Печатные медиа не были столь влиятельны хотя бы потому, что газеты все-таки надо покупать, а телевизионный сигнал бесплатно доставляет пропаганду в самые дальние уголки страны. Поэтому зачистку информационного пространства Путин и начал с уничтожения неподконтрольного ему в тот момент НТВ Гусинского. Затем были уничтожены другие независимые медиа, в том числе и печатные. А к моменту аннексии Крыма были почти полностью зачищены и неподконтрольные медиа в интернете.

– В этом году мы окончательно убедились, как трудно противостоять пропаганде. Раскалываются семьи, родные люди теряют друг друга, оказываясь по разные стороны информационных баррикад. Но как распознать обычному человеку, что он имеет дело не с информацией и даже не с обычным пиаром, а именно с опасной и агрессивной пропагандой?

– Политический пиар имеет хоть какой-то элемент правдивости, а пропаганда, которая существует со стороны государства в период Путина, – это тотальная ложь. Это попытка представить факты, вывернутые наизнанку. В английском есть даже такое понятие, они политтехнологов называют спин-доктор – spin-doctor – как повернешь, так и выйдет.

"То, что происходит, – это месть". Уголовное дело против защитницы Шиеса

Один из отличительных признаков пропаганды в том, как формируется образ лидера. Это заметно даже в деталях. Как телевизионная пропаганда показывает Путина на фоне лидеров других стран. Он всегда почти одного роста с ними, даже с самыми из них высокими. Что, как мы знаем, не так. А еще такой лидер никогда не ошибается, никогда не просит прощения, не признает свои ошибки, никогда не появляется на фоне катастроф.

Важно также создать для него выгодный исторический фон. Поэтому пропаганде надо было создать образ "лихих 90-х" и бесконечно показывать пьяного танцующего на выборах 1996 года Ельцина. Чтобы эпоха Путина выглядела как "стабильность" и "вставание с колен".

Ну а далее появляется образ "осажденной крепости". Кругом враги, и необходимо сплотиться вокруг вождя.

– При этом задача пропаганды гораздо шире – не только зачистить информационное поле, отрубив доступ к нежелательным источникам, но и сформировать определенный тип сознания – в том числе полную доверчивость к любому вранью.

– В мировой истории немало примеров того, как формировался такой тип сознания и как люди жили в этом состоянии десятилетиями: СССР, нацистская Германия. Есть много и других, менее известных историй. Один британский исследователь пропаганды Артур Понсонби, участник Первой мировой войны, собрал примеры того, каким образом и немцы, и бельгийцы, и французы, и англичане использовали пропагандистские методы для привлечения на свою сторону местного населения. В 1928 году он опубликовал целую книгу "Ложь в военное время" с кейсами, и первый случай, кстати, там "распятый бельгийский солдат" в одной из деревень. И там же был рассказ о том, как в бельгийской деревушке немецкие солдаты якобы выбросили ребенка в выгребную яму. Все это были придуманные истории – когда я их соединяю, у меня получается тот самый "распятый мальчик" из российской пропаганды (речь о телесюжете, показанном 12 июля 2014 года на Первом канале российского телевидения. В репортаже содержались ложные свидетельства о якобы имевших место издевательствах украинских силовиков над жителями города Славянска, в том числе о распятии трёхлетнего мальчика на глазах у его матери. – СР). Тогда дошло до того, что люди начали в редакцию присылать деньги, чеки, одежду для этого ребенка. То есть пропаганда легко сработала. Правда, у журналиста заговорила совесть, и он признался, что все это выдумал.

"Хватит кровищи!" Майора в отставке судят за посты о войне в Украине

– Но у наших пропагандистов совесть, похоже, не заговорит уже никогда.

– И наши при этом действуют только на понижение. Именно поэтому возникает ведро с дерьмом у ведущего в руках в студии, это же очень западает в душу, ведь во многих домах, извините меня, нет унитаза, туалет на улице, мы понимаем, что из себя представляет ведро с дерьмом, которое выносится в студию. Именно поэтому там занимаются рукоприкладством, это понятно, это близко. В идеале медиа должны обучать, информировать и развлекать, быть чуть выше средней аудитории, чтобы она к ним тянулась, а здесь, наоборот, планка занижена. Если говорить на языке, непонятном аудитории, то все проходит мимо ушей, не западает в голову, уверены наши пропагандисты. Информация должна быть очень простая, понятная, вызывающая сильные эмоции. При этом можно утверждать, что один плюс один равно три, и все в это поверят. Про якобы "распятого ребенка" в эфире не случайно рассказывает женщина, она же не его мать, а просто свидетельница, но зритель ассоциирует ее с матерью – это не случайно, это вызывает сильные эмоции, это все четко спланировано.

"Нам их не должно быть жалко"

– В этом году на фоне российского вторжения в Украину откровенная ложь залила все информационное пространство в России. Пропагандисты действуют по прежним лекалам или вы заметили и новые приемы в их работе?

Убийство мирных жителей в Буче. Что об этом известно

– Они более интенсивно используют старые приемы. По поводу любой неудобной для российских властей информации тут же вбрасывается поток дезинформации. Трагедия в Буче, где российские солдаты убивали и пытали мирных жителей. На любой факт об этом – тут же озвучивается множество иных версий. Нет, этот человек на кадре – он не мертвый, у него где-то там двигалась рука, а кто-то якобы встал и даже потянулся за сигаретами. Это вранье. Этого не было. Но потребителю пропаганды это западает в голову, он начинает всем говорить: а там человек двигался, убитый якобы. В этом информационном шуме обывателю уже невозможно разобраться, и он начинает думать, что все врут и правду не найти.

– Это то, что называют "постправдой". Так было и в 2014 году, когда был сбит малайзийский "Боинг" в донецкой области и все 298 человек на борту погибли. И сразу же в российское информационное пространство было вброшено множество противоречащих друг другу версий того, что произошло. А версия истинная попросту размывается.

– Это то, чего пропаганда и добивается.

Политика Илью Яшина приговорили к 8,5 годам по делу о "фейках"

– Сейчас в России запускается много пропагандистских злорадных роликов и программ о бедах Украины, что в результате российских бомбардировок там нет света, тепла, воды. И вот на российском телеканале показывают, как женщина в Украине сушит волосы над газовой плитой вместо фена, а кто-то вынужден бриться в метро, и ведущая в кадре хихикает, рассказывает об этом как о чем-то забавненьком. Такого цинизма раньше не было все-таки.

– Это важно, это хороший пример. Пропаганда занимается расчеловечиванием: нам их не должно быть жалко, потому что "они сами виноваты". Это уже такое – "Радио тысячи холмов" (радиостанция "Свободное радио и телевидение тысячи холмов" разжигало межнациональную рознь и подстрекало к геноциду в Руанде в 1994 году. –​ СР). Что нужно говорить, чтобы расчеловечить: вот они не люди, они – тараканы. Так на этом радио называли тутси в Руанде, провоцируя тем самым их геноцид. А у нас звучит – "укропы" – это тоже расчеловечивание.

"Лакейская ненависть – самая сильная". Почему философа Федора Степуна преследовали в СССР и Третьем рейхе

– Пренебрежительное. "Укропы”– это же не люди, убивать "укропов" – это не то, что убивать людей.

– Поэтому же надо смеяться над украинским языком, нужно показывать, что он какой-то недорусский и так далее. Мы – высокодуховные, наш язык – великий и могучий, а у них нет ни языка, ни литературы, ничего. Это тоже пример расчеловечивания.

– И вот еще важный вопрос – почему одни подвержены такой пропаганде, а другие нет? От чего это зависит?

– Во многом от уровня образования, просвещенности, от умения отличить правду от неправды, умения сомневаться. Но есть еще другая вещь – мораль. Мы – кстати, не поверите – по этому поводу даже переписывались с Володей Кара-Мурзой (российский оппозиционный политик, с апреля 2022 года находится в СИЗО по обвинению в совершении преступлений по трем уголовным статьям. Ни по одной из вменяемых статей вину не признает. – СР) уже после того, как его посадили. Он считает, что многие люди у нас не умеют отличать не только правду от неправды, но еще и добро от зла, не различают соучастие или несоучастие во зле. И да, можно быть очень начитанным и образованным человеком, но при этом призывать сжигать людей – это я про многих нынешних российских пропагандистов и идеологов говорю.

Обвиняемый в госизмене Кара-Мурза: "Цена молчания неприемлема"

– А иногда обнаруживается, что совершенно простые люди взяли и не поддались пропаганде.

– Есть еще такое понятие, как бытовая мудрость. И кто, например, был на войне, тот, наверное, реже будет ее поддерживать.

– Можно ли что-то столь же эффективное противопоставить пропаганде, можно ли будет вылечить инфицированных пропагандой людей?

– Это очень долгий процесс будет. В начале 1950-х годов в Германии, уже освобожденной от фашистов, денацифицированной, проводили опросы, согласно которым больше 20% все равно считали, что Гитлер был прав, вне зависимости от того, что случилось. Это показывает, что на самом деле, когда все закончится, в России будет очень длительный процесс выздоровления. И еще непонятно, случится ли он в нашей стране. Единственное, что мы можем сейчас сделать, – это думать над тем, как мы будем воспитывать новое поколение. Потому что среди нынешних инфицированных пропагандой людей большинство, скорее всего, останется при своей позиции, к сожалению. Кого-то, может, и удастся перетянуть на сторону добра, но очень многих не удастся.

Единственное, что остается, это, во-первых, пытаться понять, как мы будем воспитывать новое поколение, как оно будет расти, в каком окружении, в том числе информационном. Второе – это как мы все вместе будем дальше жить, те, кто за, и те, кто против войны. Потому что мы рано или поздно все равно окажемся друг с другом в одной комнате, я имею в виду в стране. Как мы будем жить, я не знаю.

"Создать иллюзию единодушия". Депутат Шишлов, "дискредитатор" российской армии

Ставки подняты

Московский социолог, сотрудник Левада-центра Степан Гончаров говорит о том, что разобраться в потоке информации и не инфицироваться пропагандой можно даже в нынешней России. Но для этого необходимы определенные навыки, воля, соответствующий круг общения, моральные установки. В общем, достаточно широкий круг условий.

– Люди и раньше говорили нам, социологам, что им тяжело воспринимать разнородную информацию, поэтому они стремятся упростить задачу, им легче выбрать одну сторону, которую они хотят поддерживать, и соответствующим образом выбирать информацию. В принципе, так всегда бывает, но в моменты обострения и информационного вала эта стратегия становится для большинства более насущной.

– То есть человек говорит себе, что он во всем разобрался, и больше не хочет слушать тех, кого считает плохими и неправыми или кто противоречит удобной ему точке зрения.

– Да, не хочет слушать то, что не совпадает с его установками, с его образом мышления, не хочет воспринимать то, что способно его фрустрировать, сделать его жизнь неприятной.

"Обыск, ломают двери". Уголовное дело за плакат о "могилизации"

– Но почему все-таки одни ведутся на этот обман, а другие нет? От чего это зависит?

– Это зависит от реальных практик поведения. Когда человек говорит "я сравниваю информацию из разных источников", тут важно, конечно, понимать, насколько они различные, действительно ли они образуют весь спектр возможных мнений, включая те, которые человеку не нравятся, но которые ему необходимо изучить, чтобы понять, что думает другая сторона. Конечно, и этого недостаточно. Потому что в принципе обычному человеку, который не погружен в информацию, для которого она не является зоной профессиональных интересов, для человека, не знакомого с техниками проверки информации, с более изощренным фактчекингом, особенно во время обострения, когда информации очень много, – для такого человека задача отличить правду от лжи становится практически непосильной.

– Но все-таки возможной?

– Тут еще важен круг общения, когда у тебя друзья, знакомые, родственники задают модель поведения поиска информации, ответственного отношения к ней. Если такой круг есть, то он формирует у человека большую резистентность к пропаганде.

В России возбудили 180 уголовных дел о "фейках" об армии

– Может быть, тут есть еще этический момент, моральные установки?

– Конечно. Но сейчас разговор о вине, об ответственности касается очень небольшого круга людей, для всех остальных происходящее – это не вопрос морали, а это вопрос, как они верят, физического выживания. Они не ставят вопрос, морально или не морально воевать в другой стране, у них совершенно другая аргументация, другая постановка проблемы. Для них это вопрос выживания того мира, в котором они живут. Потому что пропаганда им внушает – сейчас мы все подвергаемся смертельной опасности, сейчас не до размышлений о хорошем и плохом, иначе нас всех уничтожат. И это выносит вопрос о жертвах, потерях, издержках за скобки. Это задает довольно примитивную, но рабочую схему восприятия происходящего.

– Многие при этом признают, что российская пропаганда очень хорошо сделана.

– Пропаганда может только актуализировать те идеи и те обиды, которые уже бродят в обществе. О том, что России нужно подняться с колен, мы слышали давно. Это долго зревшее и подогревавшееся в обществе недовольство государство успешно превратило в национальную идею, в мысль о том, что Россия была поругана, а теперь мы возрождаемся.

"Дурно зарифмованный телевизор". Оправдание войны в новейшей русской литературе

– Надо было просто использовать тот самый ресентимент?

– Да, конечно. Просто использовать все эти идеи, что Запад с нами не считался, он нас стремится обокрасть во всех смыслах, забрать наши ресурсы, забрать наши земли, забрать Украину, которая тоже воспринимается до сих пор как некоторый ресурс. Как Путин говорил, границ у России нет.

– Почему страшные потери, убитые, раненые не отрезвляют народ? Почему это не работает? Эта информация не доходит до людей?

– Сейчас мы живем в такое время, что эту информацию невозможно полностью убрать, можно ее ограничить, подмарафетить статистику, но, конечно, полностью невозможно ее запретить. Но все эти потери воспринимаются инфицированными пропагандой людьми как результат нападения на нас. И чем больше общество вовлекается в конфликт, тем больше растет цена любого действия. Например, любые мирные переговоры теперь уже должны будут эти потери учитывать. Теперь уже все подняли ставки. А для людей, которые лично потеряли своих близких, для них победа становится еще более значимой, сакральной целью, чтобы все это не было зря. И какой теперь может быть из этой ситуации выход – непонятно.

"Все – наши враги". Как работает российская пропаганда

Почти год Россия ведет полномасштабную войну с Украиной. И одна из движущих и важнейших сил этой войны – пропаганда, масштабы которой после военного вторжения России в Украину в феврале 2022 года многие исследователи называют беспрецедентными.

Автором термина "пропаганда" считают папу римского Григория XV, который в 1662 году решил создать организацию для распространения и популяризации христианства и назвал ее Congregatio de Propaganda Fide ("Конгрегация распространения веры"). До XIX века слово “пропаганда” имело только религиозное значение, но теперь его употребляют, как правило, в политическом контексте.

Почему это произошло? Как появилась и как устроена современная, нерелигиозная пропаганда? Почему люди попадаются на уловки пропагандистов и легко ли их распознать? Эти вопросы мы задали профессору журналистики университета Коменского в Братиславе Андрею Рихтеру:

Зомбирование или промывание мозгов. Как устроена пропаганда

• Поделиться в Facebook
• Поделиться в Twitter

No media source currently available

• 128 kbps | MP3
• 64 kbps | MP3

– Исследователи соглашаются в том, что пропаганда ставит своей целью изменить либо укрепить те или иные взгляды человека при помощи средств, которые, используя логику, разум и эмоции, делают это упражнение эффективным, – объясняет Андрей Рихтер. – История говорит, что первыми пропагандистами были католические священники, а пропагандой называлось распространение католической веры. Занимались ею священники, используя доступные тогда средств информации. Это были не только устные рассказы о прелестях католической церкви, но и листовки, печатная продукция.

Изменения произошли по двум основным направлениям. Во-первых, политики увидели, что католическая пропаганда эффективна. Во-вторых, возможности пропаганды значительно расширились, мы перешли к радио, кино, телевидению, интернету. Политики прекрасно стали понимать, что те методы, которые использует католическая церковь для пропаганды, можно использовать и улучшать, и распространять идеи и представления, которые либо считались выгодными для политиков, либо – полезными для населения.

– А как эта пропаганда работает? Что это за действия, которые апеллируют одновременно и к логике, и к разуму, и к эмоциям человека?

– Если говорить именно о методах, как убеждать население, то есть несколько общеизвестных. Например, метод переноса значения. Вы определяете нечто известное и понятное для населения – некое однозначное явление из прошлого, некую характеристику – и переносите ее на объект в настоящем. Например, фашисты. Говоря о фашизме, вы вызываете понимание у населения, кто такие фашисты, однако рассуждая о том, что некие люди занимаются фашизмом, вы переносите таким образом значение фашизма на тех людей, которые, скажем, придерживаются экстремистских взглядов либо даже этого не делают. Этот метод похож на метод, который по-английски называется name calling, по-русски его можно назвать "обзывание". Фактически это "обзывание" людей, движений, явлений чем-то плохим с точки зрения большинства населения. И таким образом вы эмоционально сподвигаете людей на то, чтобы плохо о них думать. Также вы убеждаете людей, что думать тем или иным образом хорошо, потому что все так думают, думать по-другому считается неприличным, вы становитесь отщепенцем, вы – другой и, скорее всего, вы хуже, чем все, потому что весь народ думает иначе.

Если мы говорим об эмоциях, то здесь большую роль играют современные средства информации. Можно показывать яркие картинки, делать интересные рассказы – и вы уже начинаете сомневаться в том, что думали раньше. Безусловно, это – не одноразовая кампания, это – цепная реакция, которая может приводить к тотальному изменению миропонимания самых широких слоев населения.

На мой взгляд, люди во многих случаях готовы согласиться на пропаганду, рады ей, потому что она вызывает чувства, которые, может быть, в тишине и созрели, и вам нравится, что ваши взгляды – это не ваши какие-то сомнения в каких-то ценностях, а на самом деле действительно новая мораль, новое понимание, которое вам нужно просто в себе развивать. Вы вряд ли при этом думаете, что вами манипулируют, вы, скорее всего, соглашаетесь на то, чтобы с вами разговаривали именно таким образом.

– Почему Йозефа Геббельса, который, безусловно, являлся нацистским преступником, и по этому поводу даже есть судебный приговор, тем не менее называют "гением пропаганды"? Что такого он придумал?

– При Геббельсе пропаганда достигла максимальной эффективности. То, во что Геббельс превратил современное демократическое германское общество буквально за несколько лет, заставив это общество поверить в идеи Гитлера, в идеи превосходства нации, в идеи необходимости уничтожения врага, в идеи, связанные с еврейским вопросом, – либо это чудо, либо это гений, который смог сотворить то, что он сотворил. Злой гений, безусловно. К гитлеровской пропаганде относятся и марши, и демонстрации, и наглядная агитация – все эти гигантские полотнища, свастики, орлы, кинохроника, которая тогда появилась как средство пропаганды, которую крутили перед каждым фильмом, несмотря на то что этот кинофильм мог быть вообще про любовь. Это и радио, которое должно было идти в каждый дом. Именно тогда германская промышленность наладила производство народного радиоприемника, который стоил гроши и был доступен каждой немецкой семье. Это и переход под контроль нацистов германской прессы. Газета, которую вы всегда читали и которой доверяли, становится подконтрольной фашистской партии, но неявно. Там нигде не будет написано "Издатель Адольф Гитлер" или "Издатель НСДАП", будет написан все тот же издатель, но газета постепенно будет писать о другом. И разумеется, успех гитлеровской пропаганды был еще и в её монопольном положении, то есть никакие иные идеи не разрешалось распространять в немецком обществе, причем во многих случаях под угрозой смертной казни. Плюс, конечно же, апелляции к животной сущности человека, когда те или иные стандарты общения, коммуникации, которые существовали в Германии и в Европе, были нарушены самым провокативным образом. И эти провокации сработали тоже.

– Например, какие провокации?

– Обращение к немцам как к богоизбранной нации, которая превосходит другие нации в силу своего арийского происхождения, своего ума, смелости и физической силы. Геббельсовская пропаганда широко это использовала, и это зашло в души и умы самих немцев.

– А насколько успешной была советская пропаганда? Ведь по сути советская власть тоже установила монополию на правду.

– У советской пропаганды был период большого успеха, который начался еще до революции 1917 года за счет обращения к новой интерпретации понятий "справедливость", "равенство", "благосостояние", которые рассматривались сквозь призму коммунистической идеологии. После 1917 года это было усилено практически сразу возникшей монополией на прессу и развитием радиовещания в Советском Союзе. Но, как и в Германии, пропаганда подкреплялась и системой устрашения, запугивания и преследования инакомыслящих. В Германии было гестапо, в Советском Союзе был НКВД, который следил за теми, кто пропаганде пытается сопротивляться.

Второй период, начавшийся в 60-е годы, усилившийся в 70-е и 80-е, – когда пропаганда стала терять свое влияние в силу большей открытости Советского Союза миру, большей возможности западных идей проникать в Советский Союз, в силу того, что стало возможным для советских людей больше ездить за границу, привозить оттуда не только жевательную резинку, но и рассказы о том, каким на самом деле является Запад. Плюс появились возможности западных радиостанций сломать эту пропагандистскую монополию. Конечно же, условия жизни в самом Союзе все больше напоминали людям о том, что несмотря на слова и передовицы газеты "Правда", реальность говорит об обратном.

– Какими средствами пропаганды был окружен советский человек – радиоточки, Гостелерадио? Что еще было?

– Пропаганда присутствовала с человеком везде, с момента, когда он начинает понимать мир, и до смерти. Октябрята, пионеры – движения, которые имели большой пропагандистский эффект, верность Коммунистической партии, верность ленинскому делу, готовность защищать его от враждебного Запада. Пропаганда – это и радиоточки, которые находились в каждой комнате квартиры, в каждом помещении на предприятии, которые вещали исключительно одну либо три программы Государственного радио. Это было телевидение, пресса, которая была стопроцентно коммунистической. Это была система образования, школы, в которых рассказывалась история СССР с древнейших времен до наших дней – важнейший был предмет, который нёс именно пропагандистский эффект, рассказывая о том, что коммунизм победит, а капитализм будет похоронен. Это кино, театр, культура в самом широком смысле, потому что даже танцы, балет, так или иначе, были подчинены необходимости развивать и переносить в массы пропагандистские идеи. Поэтому человек в Советском Союзе, если он не замыкался у себя на кухне, всегда был окружен пропагандистскими лозунгами.

С другой стороны, под конец Советского Союза в силу, как я думаю, экономических причин эффективность пропаганды стала падать. Экономическое положение Союза не позволяло тратить так много денег, как оно хотело бы, на развитие пропаганды, поэтому пропаганда стала использовать штампы – это было дешевле. Пропаганда стала повторяться. Всё вместе это привело к тому, что эффект пропаганды снизился. Кроме того, в 60-е годы исчез тотальный страх, который был при сталинизме. Вырастало поколение, которое уже не считало пропаганду частью их жизни. Результатом стало то, что Советский Союз фактически оказался банкротом, в том числе идеологическим.

– А как случилось, что люди, которые уже жили в окружении советской пропаганды, научились ее распознавать и не верить ей, вдруг попались на новый крючок пропаганды уже современной российской?

– Я не знаю ни одного человека, который мог бы это все объяснить. Это большая загадка для многих. Я думаю, что одним из факторов было то, что в конце 80-х – начале 90-х годов советский человек ожидал, что с демократией, пришедшей с Запада, придет и западное благополучие. Однако демократия, может быть, пришла, а благополучие, к сожалению, отдаленно даже не напоминало тот уровень благополучия, который существовал в Западной Европе либо в Соединенных Штатах. Поэтому было и есть определенное разочарование от того, что "мы ожидали, а этого не случилось". И второй, на мой взгляд, важный фактор – в том, что последние 15 лет государство стало вкладывать невероятные средства в экономическое развитие пропагандистской машины.

– И все-таки довольно странно, как удалось убедить людей в том, что не российская власть, не российская коррупция, не сами граждане, например, виноваты в том, что благополучия не случилось, а виноваты Байден, Обама, кто угодно – не в России?

– Пропаганда, которая возникла 15 лет назад, это не пропаганда России или особенного пути русских, это прежде всего пропаганда того, что во всем виноваты внутренние и внешние враги. Те, кто говорит по-другому, говорят так не потому, что они думают по-другому, а потому что им платят за то, чтобы говорить по-другому, потому что они наймиты, потому что они на содержании наших врагов либо сами являются скрытыми нашими врагами, – это чрезвычайно эффективная риторика. Смысл коммунистической пропаганды был в том, что "все – наши друзья, только элиты западные плохие". А сейчас-то ведь говорится: "все – наши враги, только наша элита является нашим другом, кремлевская элита".

Еще, конечно же, было важно подкрепить эту пропаганду политикой. Все истории про "иностранных агентов", нежелательные организации, "закон Димы Яковлева" – имели кроме практического ещё и пропагандистский смысл. Не нужно думать, что были пять человек, которые отвечали за пропаганду и они во всем виноваты. Конечно, эти пять человек были, но было ещё 50 человек, которые отвечали за законодательство, за образование, за различные сферы жизни, где звучали эти идеи про страну, окруженную врагами, что западные страны только и хотят, что захватить Россию, ее богатства и так далее. Этой риторики не было в 90-е годы, в начале 2000-х годов, она стала достаточно успешной. К этому добавилось и установление монополии над средствами массовой информации. Сначала остракизм других мнений, когда, условно, "Новая газета", "Эхо Москвы" представлялись голосами, к которым не следует прислушиваться, потому что "это те же вражеские голоса, просто мы их терпим, потому что мы – демократическая страна". И только в прошлом году было показано, что "мы и терпеть их теперь не будем". Была фактически установлена полная монополия на правду, на информацию в России.

– Получается, что пропаганда ненависти работает куда эффективнее, чем условная пропаганда любви, и именно поэтому она так быстро и так надолго захватывает внимание людей?

– Да, конечно. Самая опасная форма пропаганды – это пропаганда войны, агрессивной войны и пропаганда ненависти, и не просто ненависти, а с элементами призыва к насилию против людей, которых ты ненавидишь, с призывами к дискриминации этих людей, изгнанию этих людей. Неслучайно именно эти два вида пропаганды являются запрещенными в международном праве. Это те виды пропаганды, которые вызывают самые низменные чувства человека, которые призывают его совершать действия, которые являются античеловеческими, антигуманными. И это те виды пропаганды, которые ведут человечество к его концу. Это очень опасная и очень страшная часть пропаганды.

– А почему она именно так работает?

– Проблема заключается в уровне просвещения человечества. Самые светлые умы всегда призывали к тому, что необходимо население образовывать, делать их культурно богатыми, знающими. К сожалению, большая часть населения остается легко подверженной пропаганде, и в силу этого заставляет то меньшинство, которое думает по-другому, замолчать, замкнуться, отстраниться и никоим образом не принимать участия в политической деятельности.

– В одном из интервью вы говорили о том, что за эти годы российское население еще обучили апатичности. Это тоже результат пропаганды?

– Апатичность, на мой взгляд, возникла в силу манипуляции населением и объяснения населению того, что "правды нет, все врут, мы все верили, условно, Америке, но ведь посмотрите, что там происходит: белые убивают черных, идиоты приходят к власти, бомбят Ирак", "нет никакой демократии – ни у нас, ни у них". Этот метод, который возник в последние 15 лет, тоже оказался достаточно успешным. Смысл был не столько очернить Америку, сколько сказать, что у цивилизации нет идеалов, в которые можно верить. Стало быть, если мы не верим, то мы создаем свою собственную цивилизацию, которой, по сути, является антицивилизация. Не знаю, достаточно ли понятно я это объяснил. Отрицание всего, что принадлежит мировой цивилизации, является сутью нового российского общества. Это ужасно. Прямо, может, это не говорится, но смысл пропаганды в большой степени в этом. И раз нет никаких идеалов и не за что бороться, то и "очень хорошо, зарабатывай себе на жизнь, сиди спокойно, мы будем тебя защищать". "Мы" – имеется в виду Кремль, армия, флот и так далее. "Как мы будем защищать? Нападем на Украину, присоединим Беларусь, погрозим Прибалтике, чтобы они не вздумали соваться в наши исконные земли", и так далее. Апатичность возникает именно в силу этого.

– А сколько времени нужно, чтобы развернуть пропаганду на 180 градусов? Если вдруг сегодня, предположим, люди из телевизора начнут говорить наоборот, что "Америка – это прекрасно, права человека – это замечательно, Путин – вор, даешь свободные выборы", условно. Как быстро это подействует?

– Это будет ещё одним доказательством того, что никому нельзя верить, потому что если телевизор говорил одно вчера, а другое сегодня – это будет подтверждением того, что нет ценностей. На мой взгляд, более эффективным было бы публичное осуждение и публичное преследование сегодняшних российских пропагандистов, которые целенаправленно и осознанно занимаются пропагандой вражды, ненависти, пропагандой войны. Я не говорю, что их нужно, упаси Боже, расстрелять или заточить пожизненно в тюрьму, но эти процессы, которые бы раскрыли механизмы сегодняшней пропаганды, были бы гораздо более полезны, чем резкая смена одного цвета на другой.

– Если представить, что суды над нынешними пропагандистами когда-нибудь случатся, как быстро люди поверят в решения таких судов, поймут, что всё это была пропаганда?

– Это долгий процесс, безусловно. Мне кажется, что всё начало меняться именно тогда, в 2007–2008 годах. Вот этот срок – 15 лет. От начала и до конца. На мой взгляд, сейчас логичный конец этой пропаганды, потому что Россия напала на Украину, фактически закрыла свободную печать, подавила все политические свободы. Этот срок в 15 лет, вероятно, сработал раз и, возможно, сработает в другой раз, – заключает Андрей Рихтер.

Наша пропаганда: что с ней не так? В чем мы проигрываем?

Есть люди, которые верят российской пропаганде, есть и те, кто предпочитает импортное изложение и трактовку событий. Третьи придерживаются позиции «Чума на оба ваших дома», но это не значит, что и они правы.

Аксиомы и теоремы

Между тем принципиальное отличие российской и западной версий пропаганды заключается не в количестве правдивой информации, а в разных подходах к созданию пропагандистского продукта.

Прибегая к математической аналогии: российские пропагандисты тяготеют к работе с доказательствами — уподобляя информационный повод своего рода теореме, тогда как их западные коллеги-соперники предпочитают работать с бездоказательными утверждениями, воспринимаемыми публикой как очевидность — то есть с аксиомами (а также их разновидностями — стереотипами, клише и т. д.). Неслучайно, как только в информационное поле был вброшен сюжет о Скрипалях, первое, чем обосновали британцы пресловутый русский след, — репутация России. Репутация — один из социальных стереотипов. Чуть позже в подтверждение русского участия была упомянута гречневая каша, которую не привечают на Западе, зато с удовольствием едят в России.

Если же рассматривать пропаганду как вербально-визуальную сферу, то российский подход строится на принципах журналистики, тогда как западный — на принципах художественной литературы.

Для журналистики первичен факт, для литературы — образ.

Вымысел для журналистики — недопустимый грех, для литературы — законный инструмент.

Поэтому нет особого смысла возмущаться тем, как беззастенчиво в западной трактовке событий подтасовываются факты и используется откровенная ложь. «Художника судят по правилам, которые он сам для себя установил», не так ли? И то, что западное художественное видение мира иногда называется новостями, можно отнести к части правил, которые Запад установил для себя.

Не стоит также удивляться, когда, например, Борис Джонсон говорит: «Мы придумали световой меч, а русские — «Новичок». Это не бред оторвавшегося от действительности политического мажора, как может показаться на первый взгляд, а вполне сознательное смешивание реальности с родным для западного обывателя миром англосаксонских комиксов, фильмов и мультфильмов о супергероях и суперзлодеях. В этом контексте русские помещаются в один ряд с доктором Осьминогом, капитаном Холодом, Зелёным Гоблином и другими малосимпатичными персонажами, чья злобная сущность неисправима, а потому и переговоры вести с ними бессмысленно.

Собственно, ничего нового тут нет: советская пропаганда строилась на том же аксиоматически-литературном подходе — разве что с куда меньшей изобретательностью.

Как это работает?

Задача пропаганды заключается не в правдивом информировании, а в том, чтобы под видом правды приумножать сторонников — рисовать в их головах свою картину мира. Пусть западные пропагандистские аксиомы далеко не всегда соответствуют фактам — зато они эффективны.

В одной из своих книг перебежчик Виктор Резун, пишущий под псевдонимом Суворов, признается, что любит читать мемуары генералов вермахта: в них всё по делу — описывается оперативная обстановка, количество своих войск и предполагаемое у противника, боевая задача и варианты её решения. А вот мемуары советских военачальников он не любит: они все, как под копирку, написаны в Политуправлении Советской армии — в них Красной армии постоянно не хватает оружия и боеприпасов, поэтому всегда находится боец, бросающийся с последней гранатой под фашистский танк, и перед последним боем бойцы просят считать их коммунистами.

Те, кто читал «Путь солдата» К. К. Рокоссовского, «Записки командующего фронтом» И. С. Конева, «Танки идут на Берлин» А. И. Радзиевского — можно привести десятки названий — тот знает: они конкретны и написаны без трескучего пафоса, в них есть и о положении на фронте, и о боевых задачах, и о количестве войск и много других деталей, дающих полноценную картину боевой обстановки. Но в 2000-е и, особенно, в 1990-е, когда книги Резуна-Суворова издавались у нас огромными тиражами, у многих постсоветских людей еще были свежи в памяти штампы советского агитпрома. Для тех, кто не читал воспоминания наших полководцев, «аксиома» о написанных в Политуправлении мемуарах не только выглядела вполне убедительной, но и отбивала всякое желание когда-либо их прочесть.

Из более известных примеров можно вспомнить фильм 2010 года «Король говорит». Он повествует о том, как отец ныне правящей королевы Великобритании Елизаветы лечился от заикания. Простая человеческая история дружбы британского принца, будущего короля Георга VI, с логопедом-самоучкой Лайонелом Логом. В картине есть эпизод: главный герой (на тот момент — герцог Йоркский) в декабре 1934 года беседует со своим отцом королем Георгом V. Отец жалуется на тяжелое международное положение: «Герр Гитлер запугал пол-Европы, товарищ Сталин — другую половину».

Массовый современный зритель, включая нашего, примерно представляет, что было дальше: как быстро пали Польша и Франция, как последовало нападение на СССР, высадка союзников в Нормандии и капитуляция в Берлине. Ему сложно представить, что в 1934 году даже польская армия оценивалась сильнее немецкой — не говоря уже о британской и французской (последняя считалась не только сильнейшей на континенте, но и в мире). Рейхсвер еще даже не переименован в вермахт (это произойдет лишь в следующем году), у него нет толком ни танков, ни самолетов (оккупация Чехословакии, «оружейной мастерской Европы», еще впереди — так же, как аншлюс Австрии). Герра Гитлера в 1934 году Европа ну никак не боялась — даже подарила ему две Олимпиады, летнюю и зимнюю.

Не могла Европа всерьез бояться и Советского Союза: наша страна едва только начала выходить из международной изоляции. Кроме того, в СССР полным ходом шла индустриализация, и в ней, в частности, участвовали десятки тысяч американских специалистов. Пугать Европу в таком положении было бы равносильно выстрелу себе в ногу. Да и не Россия вторгалась в Европу с интервенцией всего 15 лет назад, а ровно наоборот.

Но задним числом утверждение о Гитлере и Сталине, к 1934 году застращавших всю Европу, сегодня большинством воспринимается как достоверный исторический контекст действий кинокартины.

Попутно в фильме «Король говорит» решаются и иные пропагандистские задачи — связанные с неприглядными моментами британской истории межвоенного периода. Так, главный герой упрекает своего старшего брата Дэвида, взошедшего на трон после отца под именем Эдуарда VIII, за поведение, недостойное короля. Смысл упрека: монархия уже не так популярна, как прежде, быть монархом стало небезопасно: «Где теперь русский царь? Где кузен Вильгельм?» — словно не Великобритания приложила руку к русской и немецкой революциям, и не его родной отец, схожий с Николаем II, как брат-близнец, отказал русскому родичу в пристанище в Туманном Альбионе.

Хотя действие фильма завершается 3 сентября 1939 года, в нем, разумеется, нет ничего про Мюнхенский сговор (1938 год). Разве что есть короткая сцена, где премьер-министр Стэнли Болдуин — впоследствии его будут обвинять в потакании Германии, а Черчилль и вовсе высказался, что Болдуину лучше было б не рождаться — подаёт в отставку со словами: он-де не думал, что кто-то может быть таким циником, как Гитлер. То есть мы видим прекраснодушного английского аристократа, которому только собственные высокие представления о морали не позволили разглядеть в фюрере чудовище. Впрочем, как известно, Мюнхенское соглашение с Гитлером, Муссолини и Деладье подписал уже его преемник Невилл Чемберлен — еще один «прекраснодушный».

Брат Дэвид показан легкомысленным человеком, страстно влюбленным в американку Уоллис Симпсон, дважды разведенную женщину. Ради женитьбы на ней уже взошедший на престол, но еще не коронованный, Эдуард VIII сложил с себя полномочия монарха. На этом, по фильму, собственно, и исчерпываются его отрицательные стороны.

В реальности же Дэвид не стеснялся открыто выражать свои симпатии фашистам — уже после отречения (1937 год) посетил нацистскую Германию, встречался с Гитлером, посещал элитное учебное заведение СС и зиговал толпе. Его профашистская позиция была настолько демонстративной, что британскому правительству пришлось в конце концов насильно сделать герцога Виндзорского (титул после отречения) губернатором Багамских островов, откуда ему разрешили вернуться только в 1945 году. В фильме это позорное пятно на британской монархии маскируется упоминанием (но не показом), что миссис Симпсон регулярно присылает цветы Риббентроп (на тот момент посол Германии в Великобритании). Вроде бы и неприятный факт, но в то же время безобидный — подумаешь, цветы.

Кульминация фильма — обращение по радио страдающего заиканием короля к нации о начале войны с Германией в связи с ее вторжением в Польшу. Глядя на серьезные лица подданных — простых англичан и солдат британской армии, слушающих речь своего монарха, — и не заподозришь, что, объявив войну, Великобритания приложит максимальные усилия, чтобы не произвести по войскам вермахта ни единого выстрела.

Убедительность обновленной истории по-британски придают ювелирная драматургия сценария, великолепная игра актеров, обаятельная атмосфера кинокартины — полученный ею «Оскар» не вызывает вопросов. Не приходится сомневаться, что самая престижная кинонаграда присуждена не только за высокие художественные достоинства, но и за идеологически верную для Западного мира трактовку событий.

Как говорится, сравните с нашими поделками вроде «Матильды» с жалким Николаем II и множеством сериалов, где если и присутствует сотрудник НКВД, то чаще всего в качестве садиста в погонах.

В чем мы проигрываем?

Слабое место пропаганды, построенной на аксиомах: рисуемый ею мир не должен вопиюще отличаться от реального — как мы могли наблюдать в позднесоветское время и отчасти наблюдаем в современной западной действительности. Однако и метод, применяемый российскими пропагандистами, содержит целый ряд уязвимостей. Одна из его проблем заключается в том, что теоремы вытекают из аксиом, а не наоборот. Аксиома не может быть опровергнута с помощью доказательств, поскольку принимается на веру.

Ключевая мысль книг упомянутого Резуна-Суворова: Гитлер отдал приказ о нападении на СССР вынужденно — в целях, так сказать, самозащиты. Он якобы видел, что у Сталина уже всё готово для нападения на Третий рейх, и потому нанес превентивный удар. В ответ «Ледоколу», «Дню М» и прочим резуновским опусам у нас был написан с десяток «Анти-Ледоколов» и «Анти-Суворовых», где авторы, приводя факты и объяснения, пункт за пунктом опровергали измышлизмы перебежчика. Но ни одна из них, ни все они, вместе взятые, по известности и близко не смогли приблизиться к успеху предмета опровержения. И только с появлением «Бессмертного полка» ложь Резуна утратила свою силу: псевдоочевидностям «Ледокола» была противопоставлена намного более мощная очевидность — сотни тысяч портретов солдат Красной армии.

Еще одна проблема: выбор метода определяет дистанцию между пропагандистом и его аудиторией. Работа с аксиомами подразумевает их равенство. Всё тот же Резун по ходу текста много раз повторяет: ребята, я ничего не выдумываю, сами посмотрите и убедитесь — вы придете к тем же выводам, тут нет ничего сложного. Разговор на равных предполагает уважение говорящего к своему слушателю и вызывает у последнего доверие к тому, что он слышит.

Работа с доказательствами нередко возвышает пропагандиста до положения посвященного, излагающего профанам то, что они самостоятельно постичь не в состоянии. В одной из наших новостных программ, подводящей итоги недели на федеральном канале, когда дело доходит до руководства страны, регулярно применяется следующая подача материала: приводится высказывание, сделанное на неделе главой РФ, а затем ведущий несколько минут объясняет, что же президент имел в виду и почему в текущем контексте это высказывание так важно. Условно говоря: «На международном саммите Владимир Путин сказал: «Доброе утро». Тем самым он подчеркнул, что у России — исключительно добрые намерения, и она — еще в самом начале своего пути». По сути — это профанация, и у нее есть как минимум два неприятных последствия.

Первое: когда перед мысленным взором телеобозревателя — толпа людей с неразвитыми когнитивными способностями, неизбежно снижается и его собственное умение работать с информацией. Иногда — даже если эта информация изрекается им самим. Так, например, ведущий из еженедельной программы долго рассказывал телезрителям, почему к отравлению Скрипалей российские спецслужбы не имеют никакого отношения и обвинения британцев взяты с потолка. А заключил свой анализ фразой: «Произвол спецслужб — наша давняя традиция».

Разумеется, она звучала иначе: «Спасибо, мы это уже проходили в тридцать седьмом!» Но смысл, согласитесь, абсолютно тот же. Если уподобить информационную войну уличной драке, то данную фразу уместно сравнить с попыткой устрашить вражеский ботинок гордо выпяченным причинным местом. Казалось бы, при чем тут 1937 год? Почему не крепостное право, когда помещики, случалось, пороли дворню без всякой причины, «для острастки»? Зачем вызывать у зрителей ассоциацию именно с «ежовщиной» — чтобы напомнить о тогдашней чистке в разведке, включавшую порой и уничтожение «невозвращенцев»? И как это соотносится с делом Скрипалей?

Второе: наша пропаганда зачастую достигает противоположного эффекта. Особенно хорошо это видно по теме Украины. Владимир Путин неоднократно подчеркивал: украинцы — наш братский народ. Однако российские телевизионные ток-шоу формируют противоположное отношение. В лучшем случае российский зритель начинает думать: Малая Русь потому и Малая, что, сколько ей Великая Русь ни дай, ей всё мало — всё равно найдут на что обидеться и обвинить Москву во всех смертных грехах. В худшем: ну, в баню таких «братьев» — чем надежней от них отгородимся, тем лучше. Причина: приглашенные украинские гости, судя по всему, подбираются с таким расчетом, чтобы их позицию можно было легко опровергнуть. Чем откровенней и заковыристей будет их антироссийский вздор — тем лучше. Тогда даже самый туго соображающий россиянин поймет: наше дело — правое, их дело — левое. Но на эмоциональном уровне просмотр подобных ток-шоу ничего кроме возмущенного раздражения в адрес братского народа вызвать не может.

Еще один побочный эффект: приглашенные с Украины регулярно превышают ожидаемый уровень неадекватности и агрессивности, и тогда ведущие, забыв о своей роли арбитров, самолично бросаются с воплями и криками объяснять украинским гостям, насколько они неправы, — нередко перебивая и затыкая рот. Выглядит это очень неприглядно, даже неприлично. Когда из-за подобных сцен на той же Украине наши ток-шоу оценивают как оголтелую российскую пропаганду, то и возразить особенно нечего. То, что многие украинские ток-шоу еще крикливей, — сомнительный контраргумент.

Кто мы?

Журналистика и художественная литература отличаются не только разным отношением к вымыслу. Они в принципе нацелены на разное. Журналистика рассказывает о частном, единичном, наиболее на данный момент важном или шокирующе-экстравагантном. Литература же тяготеет к обобщению: она — о типовом. Ванька Жуков, пишущий письмо «на деревню дедушке», — символ тысяч и тысяч мальчишек, отданных «в люди». Даже когда речь идет о подвигах — а литература началась именно с героических эпосов, и неслучайно литературных персонажей по сей день называют героями — ее цель: сделать воспетый подвиг примером для подражания, типовым поведением в экстремальных обстоятельствах.

Отсюда: пропаганда, построенная на принципах литературы, может успешно работать лишь общими усилиями СМИ, литературы, кино, комиксов, компьютерных игр. И мы видим: провозгласив какой-либо тезис — например, «Сталин и Гитлер — два тирана, стоящие друг друга» — западная пропаганда продвигает его комплексно и всесторонне, пока он не станет (по крайней мере, в глазах западного обывателя) аксиомой.

Но совместные усилия невозможны без общественного согласия в оценке самих себя как нации. Образ врага помогает консолидировать общество, но на нем одном далеко не уедешь, и без него обойтись вполне можно. Без более-менее общего представления о себе — нет. И тут следует констатировать: выбор журналистско-доказательной пропаганды — зачастую возмущенной-возражающей-оправдывающейся — для нас в какой-то мере вынужденный. Других возможностей у нас сейчас и нет.

Наше общество расколото по многим линиям — социальным, политическим, отчасти национальным, культурным. Когда у нас время от времени сокрушаются об отсутствии государственной идеологии и образа будущего, который мы могли бы предложить потенциальным партнерам, это видится бегом впереди паровоза. Даже если придумать завтра идеологию, ее некому нести в массы — людей, которые не очень успешно управляют бригадой, не назначают начальником цеха и тем более завода. И о каком образе будущего может идти речь, когда у нас отсутствует единый образ сегодняшнего и даже вчерашнего-позавчерашнего?

Мы смутно представляем, как разваливали СССР. Почему в союзных республиках националистические «Народные фронты» возникли, как по команде, в 1987 году, и во главе их зачастую стояли (как выяснилось позже) агенты КГБ? Кто вывозил в перестройку наших будущих реформаторов и банкиров на зарубежные семинары? Действительно ли смерти маршала Ахромеева и генерала МВД Пуго, последовавшие сразу за падением ГКЧП, были самоубийствами? Это лишь малая часть вопросов.

Но при этом в нашем обществе не утихает скорбь о падении российской монархии и продолжается ментальная война между «красными» и «белыми».

У нас не названо, сколько — хотя бы приблизительно — людей погибло у нас в стране в 1990-е, удушенных «невидимой рукой рынка» и общим беспределом (одна молодежно-подростковая наркомания чего стоит). Но при этом продолжается борьба со сталинскими репрессиями, хотя со смерти Сталина прошло уже почти 70 лет, и очевидно, что потери 1990-х — существенно выше.

Ответ на вопрос «Кто мы?» наше общество может дать только 9 мая: «Наследники Победы». В остальные 364 дня в году единодушие случается крайне редко. Это было бы не так печально, если бы мы могли ответить: «Какими мы хотим себя видеть?»

Возвращаясь к литературе: советское литературоведение делило литературу на два типа: критический реализм — тот, который был до революции, и социалистический реализм — собственно советскую литературу. На деле же оба реализма возникли намного раньше и советского литературоведения, и самой России. Естественно, они никуда не делись после крушения СССР. Их суть как раз в этих двух вопросах: критический — «Кто мы?», социалистический — «Какими мы хотим себя видеть?»

В этом смысле «Государство» Платона, «Энеида» Вергилия, «Утопия» Мора — образцы социалистического реализма. Или прото-образцы. Почти такие же, как «Волга-Волга» и изрядная часть продукции Голливуда, показывающего жизнь в США не такой, какая она есть, а такой, какой американцам приятно ее видеть (в этом, вероятно, и секрет огромного успеха голливудских фильмов в мировом прокате). Столь некогда популярные у нас «Служебный роман» с недотепой-неудачником, умудрившимся охмурить директрису института, и «Москва слезам не верит» со схожим любовным сюжетом, по сути мало чем отличались от множества американских картин о любви с немного другими персонажами — простым журналистом и дочкой мультимиллионера или душевной воспитательницы летнего лагеря и миллиардера.

К слову, о «Волге-Волге». Известно, что Сталин очень любил этот фильм и много раз его пересматривал. Некоторые предполагают, что вождь народов был тайно влюблен в Любовь Орлову — отсюда и тяга к повторным просмотрам. Более правдоподобной видится другая версия: вождю народов очень импонировал показанный в «Волге-Волге» образ молодой советской страны — где едва ли не каждый трудящийся обладает своим художественным талантом, и наиболее талантливые заслуживают всенародной славы. Несомненно, ему хотелось, чтобы так всё и было на самом деле, хотя, как практик и реалист, Сталин не мог не отдавать себя отчета, что в жизни «всё немного не так».

Точно так же члены британской королевской семьи при просмотре фильма «Король говорит» прекрасно знали, что «всё было немного не так и в чем-то ровно наоборот» — не только в отношении исторического фона, но и при показе дружбы принца-короля с простым логопедом. Что не помешало королеве Елизавете возвести актера Колина Ферта, исполнителя роли ее отца, в командоры ордена Британской империи.

Поле для экспериментов

Печальный факт: даже когда в нашей культуре случается яркое событие — что происходит намного реже, чем хотелось бы, — наше государство само по себе не способно его по достоинству оценить и отметить. Трудно понять, почему Государственная премия РФ за гуманитарную деятельность была вручена даже Жаку Шираку, но при этом обойдены инициаторы «Бессмертного полка» — томские журналисты Сергей Лапенков, Сергей Колотовкин и Игорь Дмитриев. Это то самое неумение ответить: «Какими мы хотим себя видеть?» — только уже на самом высоком уровне.

Вручение Госпремий в области литературы и искусства и вовсе производит впечатление лотереи протекций. При том, что литература в формулировке стоит перед искусством, премии писатели получают далеко не каждый год — хотя и нельзя сказать, что ее попросту некому вручать. Например, песни Александра Городницкого страна поет уже более полувека, а «Севастополь останется русским» написана за несколько лет до возвращения Крыма в состав РФ, по ней в самых разных российских городах проведены флешмобы — песня стала поистине народной.

Документальный роман Леонида Юзефовича «Зимняя дорога» — книга, которая с огромной силой и убедительностью показывает трагическую суть Гражданской войны для обеих сторон в ней участвующих.

Казалось бы, дорогое государство, это ведь твое — патриотизм, стремление к гражданскому примирению. Но при существующем порядке сложно представить, что А. Городницкий и Л. Юзефович когда-либо станут лауреатами Государственной премии.

Очевидная очевидность: русская литература утратила 90% своего было влияния на умы и сердца. Вероятно, это одна из причин, почему современному российскому государству она малоинтересна. Наше литературное отставание от Запада началось ещё в советское время — когда фантастика и детективы находились на самой обочине книгоиздания, фэнтези разрешалось разве что в детской литературе, а описание природы в родных краях считалось «про духовное». Статус писателя поддерживался искусственно за счет государственной поддержки, а без нее ожидаемо рухнул. Как следствие: в жанровой литературе мы зачастую по-прежнему пытаемся воссоздать западные копии. Можно, конечно, вспомнить, что и в «Капитанской дочке» есть влияние Вальтера Скотта, а Толстой и Достоевский взахлеб зачитывались Диккенсом. Однако наши классики творили во времена, когда российское общество придерживалось более-менее одних этических ценностей, единого нравственного климата — сейчас этого нет и в помине.

Не вызывает сомнения, что теперешнее состояние русской литературы — прямое следствие проигрыша в холодной войне. В 1989 году она еще была невероятно популярна во всех слоях общества, в 1992-м до нее уже почти никому не было дела. Ни в Европе, ни в Америке не было подобного — почти отвесного — обвала. Даже в крохотной Норвегии тираж 5 тысяч экземпляров для художественной книги считается на сегодняшний день небольшим, у нас же и 2 тысячи — приличным.

При всем при том литература остается самым дешевым полем для экспериментов. У нас ежегодно тратятся сотни миллионов бюджетных денег на поддержку отечественного кино — при более чем скромном выхлопе. Результат закономерен: в стране, где нет сильной литературы, не может быть и сильного кинематографа, ибо, как говорил Хичкок: «Для хорошего фильма нужно три вещи — сценарий, сценарий, сценарий».

Писателям и не снились деньги, которые выделяются на производство фильмов. Но перенаправлять денежные потоки из кинематографического русла в литературное на данном этапе нет смысла: имеющаяся литературная инфраструктура — союзы писателей, толстые литературные журналы — соответствовали советским реалиям и совершенно архаичны для современности. Они создавались для руководства сверху, и наивно ожидать, что, предоставленные сами себе, они смогут стать самоорганизованной силой, выдающей шедевры благодаря бюджетным дотациям.

Главное же: литераторы как сообщество не способны к беспристрастной оценке своего труда. Они подвержены двумя крайностям: либо по Булату Окуджаве: «Давайте говорить друг другу комплименты», либо по Дмитрию Кедрину: «У поэтов есть такой обычай — в круг сойдясь, оплевывать друг друга». На практике все сводится к хвалам в адрес «своих» и ругани или замалчиванию «чужих».

Если уж и говорить о финансовой поддержке литературы, то намного целесообразней осуществлять ее в виде целевых грантов или премий за произведения по определенной тематике. Хотите пропагандировать семейные ценности — выдавайте каждый года 50 грантов по 100 тысяч рублей на написание повести о семье, где родители любят детей, а дети родителей. Желательно, чтобы детей в семье было несколько. На выходе вы будете получать 3−4-5 отличных сценария, и тем самым и много сэкономите, и сильно повысите вероятность появления хороших фильмов.

Точно так же — по подростковому кино, по военным и историческим фильмам. Почему выделяются государственные деньги на тот или иной фильм, сейчас знает лишь узкий круг специалистов. Сделайте этот процесс более открытым — пусть приоритет на экранизацию получают произведения, чья драматургическая убедительность выверена еще на бумаге и подтверждена читательским вниманием. Только так начнется возвращение интереса к отечественному кинематографу.

В сухом остатке

В сложившей системе международных отношений надо понимать, что Россия для Запада — не просто экономический, военный и идеологический противник. Наше противостояние в не меньшей степени — эстетическое, поскольку именно нам выпала честь служить образом врага в западной картине мира. Рассматривать эстетику с позиций этики — правды и справедливости — можно, но не конструктивно. Ничего кроме огорчений и возмущения это не даст, а поскольку наше возмущение не воспринимается контрпартнерами как нечто, что следует воспринимать всерьез, то и бессмысленно. Противостоять эстетике можно лишь эстетикой. Для начала хорошо бы понять, как действует эстетика противника.

Так, например, не приходится сомневаться, что в Великобритании еще не раз погибнет какой-нибудь русский эмигрант, причем погибнет именно от отравляющего вещества, а не, скажем, в результате автокатастрофы. Просто потому, что таковы законы жанра.

Если раньше в зарубежных детективах преступнику в обязательном порядке полагался мотив, то последние десятилетия все чаще посланником зла выступает маньяк.

«Почему он убил столько людей?» — «Потому что маньяк».

«Почему русские опять кого-то убили?» — «Потому что они — русские».

Возможно, именно для этого на Западе (а теперь, к сожалению, и у нас — по западным рецептам) проводится инфантилизация населения. Ребенок не спрашивает, почему Баба-яга и Кощей Бессмертный — злые. Злые — потому, что яга и Кощей.

Но еще насущней — выработать собственную эстетику и картину мира. Не стоит забывать, что гении литературы рождались в самых разных странах, но великая литература появлялась только в великих державах — тех, что добились внушительных военных побед. Так великая русская литература началась после победы над объединенной европейской армии под командованием Наполеона.

Все достижения России последних лет не оставят видимого следа без их запечатления в литературе и искусстве. И ответ на вопрос «Кто мы?», вполне может статься, лежит через представление «Какими мы хотим себя видеть?»