"Главная угроза распада страны – Владимир Путин". Какой будет Россия после войны
Войну в Украине, которую Россия, по убеждению многих экспертов, уже проигрывает, нередко называют колониальной и имперской. Исторический опыт свидетельствует о том, что империи, проигрывая войны, могут распасться. Ситуацию обостряет тот факт, что теперь у Российской Федерации, после "референдумов" о присоединении украинских областей, де-факто нет признанных во всем мире границ.
Об угрозе "распада страны" Владимир Путин говорит с первых лет своего правления. Небходимостью предотвращения такого сценария он, как правило, и оправдывал строительство вертикали власти, подавление местных инициатив, последовательную ликвидацию институтов местного самоуправления и централизацию финансовых потоков, лишавшую регионы не только политических прав, но и финансовой самостоятельности.
И вот теперь на фоне войны в Украине появляется всё больше прогнозов о том, что Россия может повторить судьбу СССР. В действительности такой сценарий маловероятен, но и другие варианты послевоенного развития России особого оптимизма не вызывают, говорит политический географ, профессор Свободного университета Дмитрий Орешкин.
– С моей точки зрения, главная угроза распада страны – это Владимир Путин, потому что он восстанавливает примитивную модель территориального менеджмента, – поясняет Орешкин. – А именно советскую модель, когда всё замкнуто на центр. Это суперцентрализация, эту модель власти строили товарищ Ленин и товарищ Сталин. Ленин начал с того, что уничтожил разделение властей, потому что пролетарскую революцию должны делать вожди пролетарской революции и поэтому у них в руках должна быть и законодательная, и исполнительная, и политическая, и военная власть, и любая другая. В чисто функциональном, географическом смысле это выражается в том, что вся жизнь собрана в столице.
Эта модель супер-гипер-мегацентрализации в чисто экономическом смысле не выдержала испытания временем. Советский Союз распался, в том числе, из-за чудовищной неэффективности экономического территориального менеджмента: когда в Москве есть Министерство рыбной промышленности, которое определяет нормы лова для Дальнего Востока, и пока не определит, лов проводить нельзя. Или когда эстонская шоколадная фабрика должна рецепт торта согласовывать в Москве, процесс согласования длится месяцами, а тем временем торт не производят.
Суперцентрализация душит экономику, и не зря Никита Хрущёв начал децентрализовывать хозяйственное управление. Хрущев ввёл совнархозы, советы народного хозяйства по местам, и экономика начала дышать. Конец 1950-х годов отличался быстрым восстановительным ростом, а потом этот стимул иссяк, нужны были ещё более смелые демократические шаги, но Хрущев к этому уже не был готов. Леонид Брежнев опять всё начал централизовывать, потому что ЦК почувствовал угрозу полномочиям центральной власти.
– В чем они увидели риски?
– Они восприняли рост самостоятельности регионов как угрозу централизации управляемости. Если регион богатый, у него своя ресурсная база, он не очень зависит от центра и начинает "гулять": нам это не нужно, нам это невыгодно. Вертикаль власти начинает скрипеть. В частности, это было не артикулированной, но явной претензией к Хрущеву: что он ослабил центральную систему управления. И снова пошла супер-гиперцентрализация.
Но чем сложнее и развитее экономическое пространство, тем дробнее, мельче должны быть контуры территориальной ответственности. Если вы посмотрите на карту Европы, вы увидите, какое там мелкое дробление. А если у тебя Луна, то вполне достаточно одного человека, чтобы он ею командовал, потому что там командовать нечем. Чтобы территория развивалась, необходима тесная связь менеджмента с этой территорией и, соответственно, перераспределение полномочий от центра к регионам. И здесь постоянный конфликт приоритетов: или вы хотите, чтобы страна была послушная, вся управляемая из одного центра, или вы хотите, чтобы она была богатая.
– Но по Конституции Россия – федеративное государство.
– В 1990-е годы она и была федерацией. Были очень серьёзные проблемы у Ельцина с регионами, вплоть до чеченской войны. Шаймиев (Минтимер Шаймиев, первый президент Татарстана. – СР) сурово торговался с центром и использовал жёсткие рычаги давления. Например, в 1993 году явка на выборах в Государственную думу Российской Федерации составила 14% в Татарстане, притом что в тот же день шли выборы президента Республики Татарстан, и там была явка 56–57%. Местная элита осознанно саботировала федеральную повестку – избиратели получали "госдумовские" бюллетени на руки, только если сами спрашивали. Это делалось для демонстрации давления на Москву. Тогда же серьёзные проблемы обсуждались – суверенный Татарстан всерьёз хотел брать пошлину за движение поездов из Москвы во Владивосток!
Эта модель создавала чудовищное напряжение для центра, но она помогала существовать и развиваться регионам. Появлялся реальный федерализм, и тогда Совет Федерации был реальным полномочным институтом, в котором надо было торговаться, идти на политические сделки. Путину это очень не нравилось, и первое, что он начал делать, – уничтожать эту региональную вольницу. Он создал федеральные округа, а это не что иное, как репликация военного управления, когда есть один верховный главнокомандующий, у него не больше десяти фронтов. Десять федеральных округов, в каждом федеральном округе-фронте есть сколько-то армий-регионов. В каждом регионе есть "генерал". С точки зрения вертикальной власти командовать такой системой, когда у тебя десять подчиненных, а не 85, проще.
Но эта система хороша во время войны, а во время нормального мирного развития должно быть больше свобод, больше конкуренции, меньше монополизации. Ельцин был вынужден с этим взаимодействовать. Пришёл Путин и постепенно опять замкнул всё на себя и ограничил экономические свободы регионов. При Ельцине налогооблагаемая база регионов делилась пополам, половина шла в центр, половина осталась на развитие регионов, что очень правильно. Теперь, по данным сибирских экономистов, примерно так: 62% – Москва, 38% – на местах. Но раз у тебя только треть доходов, что тебе корячиться – всё равно большую часть отберут! Стимула нет, потому что цель Москвы – чтобы регионы были бедные, но послушные. Они клюют с кремлёвской ладошки. Политическая управляемость усиливается, а общие экономические темпы развития падают. Не случайно последние десять лет в России практически нулевой процент экономического роста. Для чего вся эта супер-мегацентрализованная модель? Для того, чтобы ресурсы собрать в центре и на что-то их бросить. В советские времена – атомная бомба, освоение космоса, Гагарин и всё прочее. А теперь – мы видим, на что.
Путин считал, что он укрепляет государственность, себя делает центром и таким образом сплачивает страну, а на самом деле уничтожал институции, которые обеспечивали горизонтальные связи. Замечательный географ, светлой памяти, Леонид Викторович Смирнягин говорил, что границы регионов в нашей стране видны из космоса, что вообще-то безумие. Почему видны? Потому что все регионы связаны дорогами с Москвой и не связаны друг с другом – межрегиональных отношений нет. Если тебе надо попасть из деревни Коненков Хутор Смоленской области в деревню Осовик Брянской области, между которыми 20 км, то тебе надо ехать до федеральной трассы, доезжать до Рославля, из Рославля возвращаться 100–150 км. Я ездил там – там идёт дорога, которая постепенно превращается в просеку, а дальше кабаны и край партизанской славы. Когда смотришь на космический снимок, ты видишь по границам каждого региона леса непроходимые. Губернатор отвечает за центр региона, а приграничные районы его не интересуют.
"Выборов никто из них ждать не будет"
– Вертикаль власти, которая создавалась для обеспечения единства страны, получается, сработала противоположным образом?
– Она ещё не сработала, она создает потенциал. Нам что говорят: есть Путин – есть Россия. А Путин же не вечный, нет Путина – и что дальше? Ну бывает: человек простудился и умер. По закону, в течение трёх месяцев премьер должен выполнять функцию президента. За эти три месяца он организует выборы. И на выборах народ выбирает, кто будет следующим. Смотрим пример Туркмении. Там помер туркменбаши. По закону, власть временно приходит к главе межлиса. А в реальности этого главу Гурбангулы Бердымухамедов сразу изолировал и перехватил власть.
В России отсутствуют политические институции, Путин их уничтожил. Есть конкурирующие группы, которые Путин создал для того, чтобы поддерживать систему сдержек и противовесов. Есть силовики, есть группа Золотова (Виктор Золотов, глава Росгвардии. – СР), которого не любят эфэсбэшники, есть Шойгу (Сергей Шойгу, министр оброны. – СР), который не любит их всех, и все они вооружены. У всех подчинённые силовые структуры. Убираем Путина – и что, они должны прийти и сказать: "Товарищ Мишустин, ты по закону у нас премьер, ты организуй выборы, Элла Александровна честно посчитает голоса, и кто победит, тот, значит, и станет"? Весь их опыт жизненный говорит, что Элла Памфилова нарисует тому, кто будет де-факто командовать. Значит, выборов никто из них ждать не будет. Они понимают: кто станет царем горы, тот на выборах и победит. Надеяться на то, что Кадыров скажет: "Ну, как народ выберет, так оно и будет", никаких оснований нет, это противоречит простому здравому смыслу.
– Из обозначенных вами группировок только у Кадырова есть условно своя территория. Золотов, Шойгу, Сечин, все остальные не имеют территориальной привязки. Как борьба группировок может отразиться на региональной карте?
– Пока на нашей карте, за исключением Кадырова, вооружённых сил нет ни у кого. Другой вопрос, что региональные начальники не смогут просто сидеть и ждать. Какие-то отношения у всех есть, каждый начальник, глядя на то, что происходит наверху, должен для себя принять решение: ты с кем? Идеальный вариант: отсидеться, а потом проявить лояльность победителю. Но обычно так не выходит. Силы, которые борются в центре, обращаются к своим знакомым регионам за поддержкой: нам нужны люди, нам нужно влияние.
– И тут будет совершенная чересполосица, там же внятных границ у этих групп поддержки нет?
– Может, они начнут что-то формировать. Дальний Восток вряд ли сейчас готов от Москвы отделиться, потому что рядом Китай, они его всерьез опасаются. Свердловская или Уральская республика – тоже не актуально.
– В Сибири изо всех сил говорят: "Мы не-не-не, не подумайте дурного", но есть новосибирский Академгородок, там сидят умные люди, экономисты, которые умеют сложить и проверить цифры. И они понимают, что центр их систематически обувает.
Дело в том, что Путин всё замкнул на центр. Как только начинаются проблемы в центре, региональные элиты оживают. И ведут себя по-разному. Наиболее продвинутые регионы, Татарстан, Башкортостан, по объективным причинам будут вынуждены заявлять свою политическую позицию. Трудно предсказать, какую именно, потому что националистические движения, которые там растут снизу, сегодня, в отличие от 1990-х годов, не имеют поддержки со стороны официальной региональной власти.
– А интересы региональных начальников и местных националистов могут в один момент сойтись и слиться в единый вектор?
– Пока этого нет. Пока региональные начальники столь сильно зависят от Кремля, что им для сохранения власти гораздо важнее иметь хорошие отношения с Кремлем, чем с населением. И в этом сила путинской модели – до того момента, пока вертикаль вдруг не ослабнет. А ослабеть она может именно из-за войны, из-за этой стратегической ошибки центра. Когда начинается ослабление центра, в частности, чисто экономически, ВВП падает, центр меньше может давать регионам на ладошке кормления. Зато пытается больше забрать у регионов-доноров. Да, Хабирову (глава Республики Башкортостан Радий Хабиров. – СР) надо взаимодействовать с Кремлем, как-то он поскрипит, но согласится. Но тут же есть критики, которые борются за свои интересы, и они будут говорить простые, неправильные, но эмоционально очень понятные слова: "Они там воюют, а мы здесь, значит, должны надрываться".
"У России нет никакого выбора". Что мы празднуем 12 июня
Националистические региональные движения часто иррациональны. Мы пытаемся осознать это рациональными терминами, а там люди борются за власть. И они начинают голосить: мол, так и так, наши парни там гибнут, ради чего, а мы еще это деньги платим. Когда начнется ослабление Кремля, главы регионов поневоле будут вынуждены договариваться с этой публикой. А публика почувствует, что у нее появляется политический ресурс, и, соответственно, начнет выдвигать новые требования.
Путин, создав эту модель, привыкнув, что он безошибочный командир и все его слушаются, на самом деле в долгосрочном плане создал экзистенциальную угрозу для страны. Он мог бы создать институции, которые регулируют эти процессы. А теперь этих институций нет, есть только сила. Это пока кажется умозрительной концепцией. Но по мере того, как Путин будет слабеть, регионы будут а) возмущаться, в) требовать и с) внутри себя консолидироваться. При этом, как правило, в нелегальном поле, потому что кто сейчас в Совете Федерации – там только тот, кто купил себе место.
"Есть риск одичания"
– Вы упомянули национальные регионы и регионы с крепкой экономикой. А что можно сказать про русские области, у которых и с населенностью, и с экономикой большие проблемы?
– Это так называемые старорусские культурные центры. Региональные процессы измеряются поколениями, тут по щелчку пальцев ничего не изменишь. Структура территориального деления во многом дореволюционная, и, например, в Тверской области до революции было двенадцать тысяч населённых пунктов, а в конце Советского Союза две тысячи. Это то, что Николай Николаевич Баранский или другие крупные экономические географы называли "экономической пустыней". Едешь ночью из Москвы в Питер – одна лампочка в Бологом, всё остальное темное.
Старый русский цивилизационный центр начиная с 1917 года переживал демографическую, хозяйственную, любую другую катастрофу. Во времена Петра Столыпина он был перенаселен: земли мало, мужиков много, поэтому им предлагали взять землю в Сибири или в Казахстане, а благодаря товарищу Сталину и коллективизации сельское хозяйство вообще исчезло. Те же самые мужики кинулись в города, потому что там были карточки, можно было как-то пережить. Потом в хрущёвские, брежневские времена немножко стало полегче. Вокруг Москвы стали формироваться, благодаря оборонной централизованной промышленности, города-спутники, типа Электростали, Зеленограда. А в 1990-е годы процесс оздоровления пошёл ещё быстрее. Появилась Калуга, например. Калужская область – пример того, как правильно надо делать. Там было много производства – пиво, автомобили, оконные рамы. В течение 10–20 лет так получалось, что везло Калужской области с руководством, и, пользуясь близостью к Москве, Калуга быстро росла.
Обидно то, что сейчас, из-за этой путинской истории, именно лидеры больше всех и пострадали из-за санкций. Тут логика такая: если ты всю жизнь весной высаживаешь картошку, осенью ее собираешь, зимой её ешь, то тебя не очень волнует курс евро. Тебя не волнуют глобальные проблемы, картошка она и есть картошка, лишь бы не отбирали.
Путину удобно, когда регионы бедные. Если мы посмотрим, какие регионы в первую очередь платят налог кровью, то это Бурятия, Тыва, в меньшей степени Чечня, из русских областей – Ивановская, Псковская (там десантники), Костромская область, самые-самые тихие. В Костроме живут крайне небогато, в отличие от той же Калуги. Владимирская область – глубокая депрессуха, без боли не взглянешь. Из этих областей Путин гребёт больше всего рекрутов, потому что они тихие, безответные, полностью зависят от Кремля.
– А что с историческими центрами – Псковская вечевая республика, Новгородская вечевая республика, Республика Карелия?
– Карелия традиционно свободолюбива. А вот Псковская и Новгородская – всё-таки Иван Грозный их затоптал ещё давным-давно. В Великом Новгороде сильно было влияние европейской культуры. Например, в Тихвине местные купцы на церкви решили поставить железный крест, наглядевшись на образцы европейские. Иван Васильевич был глубоко этим возмущён, потому что Спасителя распяли на деревянном кресте, а железный – это чужестранное влияние, с ним надо бороться. Он пошёл уничтожать Новгород и успешно его уничтожил, после этого Великий Новгород несколько столетий приходил в себя, да так и не пришёл. Сейчас это красивый, с большой историей, но всего лишь областной центр.
"У нас алкоголизм от бедности". Северные города – самые пьющие в России
– Здесь мы никакого сепаратизма не увидим?
– Нет, у них просто сил нет для этого. Они слишком слабы. Калининградская область ещё туда-сюда. Понятно, там каждый второй военный, но дети этих военных уже совсем по-другому устроены. Я бы не сказал, что здесь есть риск сепаратизма. Есть риск одичания. Вот это более серьёзная вещь – вторичное одичание пространства. Ивановская область, Владимирская, значительная часть Ярославской, Тверская запустевают, люди оттуда выезжают. Раньше они уезжали, условно, в Тверь, Ярославль. Теперь уезжают хорошо, если в Москву, а чаще сразу за рубеж, потому что тикают от призыва. Идёт депопуляция в общероссийском масштабе. За прошлый год мы потеряли миллион человек из-за ковида. За этот год, наверное, тоже потеряем миллион человек, потому что многие уехали, плюс накладывается негативная демографическая ситуация. Плюс мужики гибнут на фронте в самом фертильном возрасте. А как женщинам рожать, если нет мужиков?
"Западу не надо завоевать Россию"
– Я слышала мнение, что странам Балтии после войны хотелось бы видеть новое буферное государство между собой и Москвой. Такое возможно?
– Люди в России не понимают того, что Запад давно живёт в концепции геополитики потоков вместо геополитики площадей. Площади ему не нужны. Ему не надо завоёвывать Венесуэлу для того, чтобы пользоваться венесуэльской нефтью. Потому что никуда, кроме как на Запад, Венесуэла свою нефть не продаст. Поэтому Западу не надо завоевать Россию. Эти 17 млн квадратных километров, населённых людьми, которые не будут рады, они совершенно не нужны ни Америке, ни Европе. Охота Латвии контролировать Псковскую область? Зачем, чего в Латвии не хватает? Опять же, с точки зрения геополитики буферная зона никакого смысла не имеет, потому что через буферную зону ракеты летают точно также, как они летают над российской псковской территорией. Это всё терминология столетней давности.
Я думаю, что ни один вменяемый политик в Латвии, Эстонии и Литве об этом не заикнется – у них просто ресурсов нет, чтобы обслуживать эту зону. Они даже стену-то построить не могут, это дорого. Инстинктивное российское восприятие, что Запад нас хочет завоевать, глубоко ошибочно, потому что Запад контролирует потоки – финансовые, информационные, технологические. Запад доллары будет класть на стол. А Путину, сколько бы он там не кричал, чтобы газ оплачивали рублями, эти доллары понадобятся, чтобы покупать те же самые чипы для ракет.
– А есть геополитические потоки, для которых нужен русский северо-запад?
– Конечно. Если бы Путин чувствовал своё пространство правильно, он должен был бы создавать линию, например, Северного морского пути. Глобальное потепление идёт, там, по-видимому, будет открытая от льда зона. Но для того, чтобы путь мог функционировать, там должны быть хорошие морские терминалы. Это приносило бы огромную выгоду. Потому что корабль из Сеула в Роттердам через Суэцкий канал идёт месяц. А через Северный морской путь это было бы полтора раза быстрее и дешевле. Выгода очевидная. Другая очевидная выгода – сухопутный транспортный коридор из Сеула в Роттердам через Россию. Там Путин ездил в начале своей истории, помните, на жёлтых "Жигулях". Он проехал, дорогу забыли сразу. Вместо этого вынуждены были строить мост в Крым, ради этого отменив строительство моста через Лену для Якутии. А для Якутии это очень важно, потому что это связь со всей страной. Это опять ошибочная система приоритетов, избранная Путиным, когда он вместо того, чтобы развивать территории, из них как пылесосом всё вытягивает – и в войну. И людей, и деньги, и ресурсы – всё, что угодно, и всё это сжигает.
– Настоящий федерализм в России возможен?
– Я думаю, что теоретически да, а практически нет. Потому что есть такая вещь, как ментальная инерция. Советская ментальная инерция опасна тем, что задаёт людям "самоочевидность". Самоочевидность зависит от устройства очей. Вот какие у тебя очи, так ты и видишь. Люди смотрят на мир через телевизор и думают, что да, вокруг нас враги, которые спят и видят, как бы захватить наши политые кровью территории. Это элементарное заблуждение, осознанно поддерживаемое Путиным и той корпорацией, которую он представляет. Их логика такая: "Ребята, священные рубежи Родины надо охранять? Надо. Давайте бабки". И здесь есть инстинктивная, нутряная идеология: все вокруг враги, надо сплотиться, нужен настоящий начальник.
Проблема в том, что сейчас к Путину начинаются претензии как раз с этого фланга: царь-то ненастоящий, "Сталин бы на его месте…" и так далее. Путин не справляется с той функцией, которую он сам на себя взял. Центр начинает проседать. Когда центр проваливается, начинается региональная турбулентность. Мы не знаем какая. Если в центре начнётся кровавая разборка, то она перекинется и в регионы, никуда от этого не денешься.
"Империя теперь синоним нечистой силы"
– Из-за войны россияне заново осознают себя как носителей "имперского синдрома" – кто-то с горечью, кто-то с гордостью. Можно ли говорить о продолжающемся распаде империи – царской либо советской?
– Вообще термин "империя" слишком лапами захватанный. Это теперь синоним нечистой силы в самом широком смысле. Империя – это то, что хорошо в своё время. Сегодня империя функционально не актуальна. И её не будет, потому что у Путина нет на это ресурсов.
"Империя", по сути, глобальный культурный лидер, который обеспечивает стабильность. Да, он подавляет, но и создает условия для развития. От Римской империи нам остался латинский язык, на котором говорит вся европейская наука, осталось римское право, остался Гай Валерий Катулл, выдающийся поэт. От Британской империи в Индии осталась железнодорожная сеть, английский язык, система образования, система здравоохранения. В Кении до сих пор осталась политическая модель, поэтому Кения, в отличие от соседей, неплохо себя чувствует. Российская империя была проводником европейских ценностей на восток. И она была по-настоящему конфедеративным государством (например, Великое княжество Финляндское имело свой сейм, свою железнодорожную сеть, свой язык, свою систему образования). Сегодня эта концепция ушла из общественного сознания. Осталась сталинская концепция, что мы были едины, неделимы, новая историческая общность советских людей и всех побеждаем. Сталинская империя была империей наизнанку.
– А "имперский синдром" существует?
– Сегодня есть группа товарищей, вот эта путинская корпорация, которые хотят командовать. Они хотят командовать всеми – и украинцами, и русскими. Русскими командовать легче, потому что им понятен этот язык: ребята, надо сплотиться вокруг нас, а мы будем вас доить, но обеспечивать вам безопасность. С Украиной у них то же самое просто не получится. Другое дело, что есть люди, которым нравится идея, что они принадлежат к великому могучему народу. Жрать нечего, жить негде, но зато нас все боятся и уважают. Если называть "имперскостью" вот эту милитаризацию сознания: есть я, есть начальник, он командует, а я горжусь тем, что топчу чужую землю, – это есть. Но чисто эмпирически работает не так ярко, как хотелось бы имперцам. Шойгу нам сказал, что воевать пришли тринадцать тысяч добровольцев. А в Грузии нам рассказывают, что семьсот тысяч мужиков призывного возраста утекли через границу. Вот это про "доминирование" имперского сознания. Как только вопрос не о теоретических основах, а о конкретной жизненной проблеме, так "извините, я в Грузии".
– Какой будет Россия после войны?
– Я бы хотел сказать, что "наиболее вероятно создание демократической, федеративной страны", но боюсь, что это не актуально. Давайте начнем с этого варианта: Россия превращается в демократическую страну. Такое возможно, только если появится очень сильный лидер, в значительной степени авторитарный, типа Ельцина, который поставит такую цель. Это было возможно в 1990-е годы, потому что всем было понятно, что мы в тупике, чтобы хуже не сказать, и что выбираться надо в сторону Запада. Это был консенсус, и Ельцин по этому пути шёл. Сейчас этого консенсуса нет, потому что группе товарищей очень нравится, как устроена страна, и эта группа гораздо более обширна и влиятельна, чем это было в советские времена. Тогда нравилось только партийной номенклатуре. Сейчас это нравится огромному количеству людей, которые работают в "Газпроме", "Роснефти". У них высокие зарплаты, они себя хорошо чувствуют – их миллионы. Если в девяностые годы было всем понятно, что так жить нельзя, то сейчас значительной части людей кажется, что так жить можно. Ожидать, что появится сильный лидер, который будет пользоваться консолидированной поддержкой большинства в направлении движения к европейской системе ценностей, не вижу оснований.
Более вероятный вариант, когда люди, которые воспринимают эту страну как корпоративную собственность, понимают, что или у нас война между вооруженными корпорациями, или мы находим какой-то компромиссный вариант, который управляет этой огромной территорией. Это военная хунта. "Хунта" – это ведь "совет", советская власть. За каждым из участников хунты стоит какая-то силовая группировка, и они, как в послесталинские времена, друг друга жрут, но без гражданской войны. Потом хунта начинает выяснять, кто в доме хозяин, и, скорее всего, это приведет к появлению нового авторитарного лидера. Как правило, таким становится человек самый серенький, незаметный, тихенький, которого никто не боится, как Хрущёв в свое время, как сам Сталин.
– Да, кстати, и Путин. И третий вариант – это гражданская война. Когда группировки не договорились, под них подтягиваются разные региональные группы и начинается мочилово. Опять же мы отравлены советским воспитанием. Для нас гражданская война – это война восставшего народа против эксплуататоров. На самом деле гражданская война – это война между разными группами влияния, которые к себе подтягивают этот самый народ. Группы влияния есть. Правовой нигилизм есть, то есть к закону никакого уважения нет. Ориентация на силу есть, это Путин всё сам создал. Так что, гражданская война – это вполне реальный вариант выхода из путинской ситуации. Чудовищный, но, сожалению, не менее вероятный, чем хунта. Какие ещё варианты? Честно говоря, других я уже и не вижу.
– Вариант оккупации и расчленения России Западом, о чем постоянно твердит российская пропаганда.
– Это никому не надо. Соединенные Штаты понимают, что они у Путина эффективнее и быстрее выиграют мирную конкуренцию, чем военную. Им не надо завоёвывать территорию. Они этого в Афганистане наелись. Для них Россия – это тот же Афганистан, только с ядерной бомбой, поэтому гораздо страшнее. Они помнят, как Рейган завалил Советский Союз – без войны, просто ценами на нефть. С Путиным они готовы сделать ровно то же самое. Так что, никакой оккупации не будет, надежды на "план Маршалла" – тоже не вижу оснований.
– У демократической оппозиции нет никаких шансов прийти к власти в послевоенной России?
– Сейчас нет, она пропустила своё время, она разменяла свои права на сладкую жизнь, согласилась с тем, что выборы фальсифицируются. Казалось, что это не так важно, в общем-то живём неплохо. Никому в голову не могло прийти, что кончится войной, – считает географ и политолог Дмитрий Орешкин.
Что будет с Россией после войны и Путина?
Сергей Киселев / Агентство «Москва»
То, какой Россия выйдет из этой катастрофы, может надолго изменить мир. В дополнение к собственной судьбе, ее курс повлияет на борьбу Украины за выживание как демократии, на то, освободится ли Беларусь от тирана, смогут ли Китай и Россия сохранить свой «союз деспотов», на судьбу мировой экономики, зависящей от экспорта российских энергоносителей, и многое другое. Как выразился Навальный, даже если Украине удастся дать отпор российским оккупантам, «где гарантия, что мир не окажется перед лицом еще более агрессивного режима, терзаемого обидой и имперскими идеями, которые имеют мало общего с реальностью?»
Как должна выглядеть постпутинская Россия
Гарантии этому нет. Никто не может точно знать, чем закончится война и каковы будут последствия. Достаточно вспомнить удивительный поворот событий, который привел Путина к власти. Его лично выбрал президент Борис Ельцин и его окружение. Когда в конце 1999 года Ельцин объявил о своей отставке, он доверил все малоизвестному бывшему офицеру КГБ, не имевшему ни опыта, ни симпатии к демократическим устремлениям предыдущего десятилетия и в конце концов обратившему их вспять. В итоге Путин построил персонализированную диктатуру вокруг своей собственной власти и прихотей.
В будущем у России могут возникнуть разные сложности.
Один мрачный сценарий заключается в том, что антизападная авторитарная клептократия Путина, смешивающая клановый капитализм и деспотизм, сохранится и без него. Значительная часть населения России по-прежнему озлоблена и поддерживает президента, что делает ее подходящей площадкой для демагога. Как отмечал аналитик Николай Петров, антизападная риторика Путина «крепко закрепилась в сердцах и умах многих граждан России», находящихся в «состоянии глубокой обиды на Запад» и считающих, что он помешал России восстановить статус великой державы.
Преемственность также укрепляют мощные силовые и военные структуры, которые Путин использовал и расширял более двух десятилетий.
Другая часть населения России — явно значительная и, возможно, совпадающая с первой — просто хотела, чтобы ее оставили в покое. Эти граждане терпели путинскую воровскую элиту и политические репрессии в обмен на определенное количество личного пространства в собственной жизни, а также на некоторое благополучие и свободу передвижения за границей.
Наконец-то у них появился мотив возразить власти после того, как недавний приказ Путина о мобилизации нарушил их спокойствие, — но их отчуждение от политики и их пассивность сохранились.
Третья когорта, гораздо меньшая, — это профессионалы и представители среднего класса, образованные, опытные, много путешествующие и демократичные. Многие из них массово покинули Россию с начала войны, но, возможно, не навсегда. Те из них, кто постарше, были свидетелями гласности и перестройки Михаила Горбачева и видели в 1990-х краткий период свободы в долгой российской истории самодержавия. Тысячи людей из этой группы застряли в российских тюрьмах за протесты в поддержку Навального или против войны и мобилизации.
Навальный описал в своем эссе разрушение путинской крепости алчности и вторую попытку установления демократии. Он верно отмечает, что суперпрезидентская система была построена для Ельцина в Конституции России 1993 года. «В то время казалось логичным дать много власти хорошему парню», — написал он.
Путин же унаследовал полномочия Ельцина, но не его приверженность конституционным гарантиям свободы. Навальный выступает за парламентскую республику, которая привела бы к «радикальному сокращению власти в руках одного человека». Такое изменение потребует новой конституции, огромной работы и многого другого. В прошлогоднем отчете для Атлантического совета Андерс Ослунд, экономист и специалист по России, Украине и Восточной Европе, и Леонид Гозман, политик и обозреватель, долгое время участвовавший в демократических движениях в России, обрисовали в общих чертах, что может понадобиться для построения демократии в России.
Леонид Гозман: Что предстоит сделать России «после Путина»
Они выступают за парламентскую систему и новую демократическую конституцию, но добавляют длинный список обязательных задач.
- Это восстановление полной свободы слова, собраний, убеждений;
- освобождение политзаключенных;
- вырезание «рака» в виде олигархов, доящих государство ради собственного обогащения;
- установление подлинного верховенства права;
- роспуск служб безопасности в текущем виде;
- восстановление функционирующего парламента;
- свободные выборы и передача власти регионам и городам.
После распада СССР в 1991 году были предприняты искренние попытки построить рыночную демократию и подражать Западу. Как недавно заметила Мария Липман, «люди в ранней посткоммунистической России жаждали, чтобы их страна стала «нормальной», что означало «как на Западе». Запад был провозглашен политическим образцом для подражания. Впервые в своей истории Россия подражала не только западной культуре или технологиям, но и западной политической системе. Создатели посткоммунистической российской конституции черпали вдохновение в западных хартиях. Больше никаких ограждений российских граждан от Запада: цензура отменена, границы открыты, выезд за границу не ограничен, а внешняя торговля больше не является исключительной прерогативой государства».
Ельцин создал извращенный олигархический капитализм, протодемократию, зарождающееся гражданское общество, но ему не удалось внедрить верховенство закона. Для многих россиян это было дезориентирующее время. Липман писала: «Неудивительно, что подражание Западу не смогло обеспечить западный уровень жизни. Первое постсоветское десятилетие принесло с собой политические потрясения, крах привычной системы безопасности, глубокую незащищенность и глубокое разочарование».
Сергей Гуриев: «После Путина» национальной идеей России должно стать образование
Путин воспользовался этим разочарованием, вспоминая 1990-е как чистый хаос и в последующие годы оседлав волну процветания, подкрепленную экспортом нефти. Он отодвинул на второй план олигархов ельцинских лет и подчинил их своей воле, обогатив при этом своих приспешников. Постепенно он затоптал ростки демократии. Сейчас их нет вовсе.
Теперь Соединенные Штаты и Европа, главные игроки в продвижении демократии в 1990-е годы, должны с подготовиться к тому, что произойдет в России дальше. Больше не будет погони за западными ценностями. Американский набор инструментов постсоветского периода не обязательно будет полезен. Крайне важно начать думать уже сейчас о том, как достучаться до общества, которое было так ожесточено за последние два десятилетия.
В идеале, после войны и после Путина, Навальный будет свободен от оков и будет играть ведущую роль в закреплении России в демократической системе. Это результат, на который хочется надеяться.
Но также было бы благоразумно ожидать, что Россия пойдет по другим путям, возможно, под руководством другого уникального лидера. Страна может быть унижена поражением в войне, но это не обязательно направит ее к свободе.
Что делать с Россией после ее поражения в Украине?
Ясно, что России грозит потенциальная военная катастрофа в Украине. Весной этого года украинские войска готовятся к крупному контрнаступлению. Тяжесть этого поражения будет измеряться военными потерями Москвы и территорией, которую она сдаст. Это также поставит перед западным альянсом насущный вопрос — как вести себя с побежденной Россией?
Разгромные военные потери будут хронически ослаблять Российское государство. Некомпетентность правящей элиты и глубоко укоренившаяся коррупция в армии и спецслужбах спровоцируют борьбу за власть в Кремле. В то же время сокращение экономики, падение доходов бюджета и уровня жизни вызовут общественное сопротивление в десятках регионов. Признаки конфликта между Москвой и отдаленными от нее территориями, а также между военными и гражданскими уже заменты и могут быстро возрасти по мере возвращения с фронта вооруженных формирований.
Для Вашингтона и Брюсселя самой большой проблемой будет справиться с последствиями поражения России. Сравнение с нацистской Германией после Второй мировой войны вводит в заблуждение. Германия была оккупирована, демилитаризована, денацифицирована, деимпериализована и разделена. Но ни одна сила в мире не собирается повторять это внутри России. В то же время Россия, переживающая глубокие послевоенные потрясения, не сможет просто вернуться в международную систему, и никто не отменит экономические санкции против нее, поскольку это просто возродит имперские амбиции ее правящих элит.
Единственным практическим решением без иностранной оккупации является разработка оперативных планов управления на случай, если эта несостоявшаяся федерация начнет самопроизвольно рассыпаться.
Во-первых, НАТО должно усилить оборону стран, граничащих с Россией, чтобы предотвратить любые попытки Москвы спровоцировать конфликты, чтобы отвлечь внимание от своего внутреннего кризиса. Присутствие многонациональных сил НАТО среди государств-членов должно увеличиться, а партнеры по НАТО должны получить системы вооружений, которые помогут защитить их от любых провокаций Кремля. Наступательные возможности России будут ослабевать по мере укрепления оборонительных возможностей союзников и партнеров.
Вторым ключевым элементом в отношениях с побежденной в военном отношении Россией было бы создание в Вашингтоне группы планирования политики, сосредоточенной на анализе надвигающегося распада России. Он может разработать различные модели реагирования для целого ряда сценариев внутри России. Параллельно с этим в штаб-квартире НАТО в Брюсселе должен быть создан центр «планирования конфликтов», который специально занимался бы проблемами региональной нестабильности, которая наверняка возникнет вследствие несостоятельности Российского государства.
Также следует сосредоточить внимание на тесном сотрудничестве с соседями России по мониторингу политической и экономической ситуации во всех граничащих с ними российских регионах. Эта политика должна защитить соседние с Россией страны в ситуации, если в Москве произойдет федеральный раскол и по стране будут распространяться социальные беспорядки.
Главной целью будет подорвать агрессивные имперские устремления России путем взаимодействия с политиками, партиями, республиками и регионами, стремящимися улучшить отношения с Западом.
По мере ослабления Москвы бывшие союзники России уже сегодня тянутся к Западу, включая Беларусь, Армению, Азербайджан, Казахстан и Узбекистан. Эффективная политика США не может быть сосредоточена исключительно на продвижении демократии, она должна быть геостратегической, чтобы продвигать государственную независимость суверенных стран и ликвидировать имперское влияние России.
Третьим важным компонентом борьбы с разваливающейся Россией является поддержка национальной и региональной эмансипации.
Если после военного поражения Москвы в России не будет реализован подлинный федерализм, то наиболее конструктивным решением станет образование новых государств, как это было во время краха советского коммунизма. Вашингтон и Брюссель должны быть в авангарде развития связей с новыми субъектами для поощрения демократии, прав меньшинств, международной торговли и инвестиций. В условиях растущего трансграничного сотрудничества, выгодного для местного населения, Кремлю будет трудно разжигать национальную враждебность по отношению к Западу.
Дипломатическая поддержка должна быть оказана всем построссийским республикам и регионам, выбравшим независимость. Чтобы поощрить мирный переход к государственности, западные столицы могут предложить посредничество между спорящими сторонами и возникающими образованиями, будь то в отношении прав меньшинств, ресурсов или территорий.
Хотя Запад не может предопределять распад России, он, безусловно, может внести позитивный вклад в становление новых государств и будущих союзников.
Югославия у трех океанов. Что ждет Россию и Украину после войны
Российское вторжение в Украину настолько поражает своей бессмысленностью и жестокостью, что автоматически вызывает ассоциации со Второй мировой с ее массовыми убийствами и разрушениями в погоне за химерой реванша. А дальше эти ассоциации непроизвольно проецируются и на будущий исход войны, и на ее последствия, которые начинают казаться чем-то неизбежным, заданным самим ходом истории.
В этой картине Россия за свои преступления обречена повторить судьбу нацистской Германии: потерпеть разгромное поражение, утратить всякую способность к активной внешней политике, пережить долгий и болезненный этап общенародного покаяния и морального очищения и только потом вернуться в мировое сообщество уже совсем другой страной.
Украину же, наоборот, ждет заслуженная награда за перенесенные страдания: она победит, получит от США и Европы новый план Маршалла, восстановится и станет полноценной частью Запада.
Скорее всего, такой исход можно было бы назвать справедливым, но пока сложно найти реальные основания для того, чтобы на него рассчитывать — уже хотя бы потому, что и российская, и украинская часть сценария требуют максимально активного участия Запада. Настолько активного, какое возможно, только если Запад будет считать это своим главным приоритетом, от которого зависит его собственное выживание — как это и было после Второй мировой.
Однако такого восприятия российско-украинской войны в странах Запада сейчас нет, и оно вряд ли появится. Поддержка Украины остается в центре их внешней политики, но явно не считается вопросом их собственной жизни и смерти. Тем более, она не станет таковым после того, как боевые действия так или иначе остановятся. А это значит, что источник реалистичных сценариев исхода российско-украинской войны надо искать не во Второй мировой, а в другом месте.
В истории уже была война, которая шла у самых границ Евросоюза и поразила Запад своей бессмысленной жестокостью. Это война в Югославии. Возмущенные происходящим, США и Европа тогда тоже принимали активное, временами даже прямое участие в боевых действиях и считали для себя невозможным допустить поражение одних и победу других. Тогда Запад тоже чувствовал себя ответственным за то, чтобы впоследствии наладить нормальную жизнь в воевавших странах.
Но при всей вовлеченности Запад никогда не воспринимал события в Югославии как что-то жизненно важное для него самого. Нет такого восприятия и в случае с российско-украинской войной. А значит, после ее окончания России и Украине придется рассчитывать не столько на Запад, сколько на самих себя. И нет особых оснований полагать, что они справятся с этой задачей лучше, чем Хорватия, Сербия и Косово.
Мечта о Гааге
Сербия, не без оснований назначенная в югославской войне агрессором, проиграла ее по всем фронтам. Разгромленная и униженная, она не только потеряла малейшую возможность для реванша, но и попала в тотальную зависимость от Запада.
В западных столицах понимали, что просто так бросить Сербию после всего случившегося — это прямой путь к новой дестабилизации Балкан. Поэтому сербам предложили что-то вроде сделки: нация сама занимается моральным очищением, отказывается от радикального национализма и претензий к соседям, выдает Гаагскому трибуналу самых одиозных военных преступников, менее одиозных судит сама и так далее, а взамен получает от Запада перспективу стать его частью через вступление в ЕС с прилагающимися субсидиями и инвестициями.
Казалось бы, привлекательное предложение, и сербы действительно поначалу на него согласились. Свергли и выдали в Гаагу Милошевича и его ближайших соратников, попытались замириться с соседями, либерализовали экономику и общественную жизнь. Запад в ответ открыл им доступ к разнообразным финансовым программам и предоставил официальный статус страны-кандидата в ЕС.
Однако вскоре стало понятно, что стороны теряют интерес к этой сделке быстрее, чем она может быть окончательно выполнена. У Запада появились другие, гораздо более важные задачи, чем вестернизация Сербии, — на их решение перенаправили и ресурсы, и внимание. А от сербов стали требовать только одного — не создавать угрозы нового конфликта, чтобы не пришлось опять на них отвлекаться.
Сербия, со своей стороны, все больше склонялась к тому, что предложенный ей Западом обмен — неравноценный. Преимущества евроинтеграции поблекли, а исход войны, наоборот, казался несправедливо унизительным. Сегодняшнее сербское общество не испытывает ни ностальгии по временам Милошевича, ни желания снова воевать с соседями. Но оно глубоко убеждено, что по итогам войны Запад поступил с ними несправедливо, унизил избыточно и незаслуженно, а потому симпатизировать ему им не за что.
Формально Сербия до сих пор остается на пути в ЕС, но все опросы показывают, что это одно из самых антизападных обществ в мире, где люди готовы симпатизировать даже путинской России, раз она выступает против ненавистного им Запада. Сближение с Европой и наказание отдельных военных преступников слабо изменили мироощущение большинства сербов. Перемены оказались очень ограниченными и в системе образования, и в силовых структурах, и в правящей элите. Ограниченными уже хотя бы из-за того, что Сербии неоткуда было взять ни другие кадры, ни общественный запрос на далекоидущие перемены, ни силу, которая бы эти перемены проталкивала, если уж Западу это перестало быть интересно.
Зачем заниматься болезненной и непопулярной проработкой собственных прошлых грехов, когда гораздо проще паразитировать на выросших из поражения обидах. Собственно, этим сейчас и занимается правящая элита Сербии, которая благополучно выдала в Гаагу Милошевича и еще несколько генералов, слегка модифицировала публичную риторику, но почти не изменилась в своей сути.
Нынешний президент Александр Вучич в 1990-е с парламентской трибуны требовал убивать по сто боснийских мусульман за каждого убитого серба, а глава МИД Ивица Дачич был пресс-секретарем Милошевича. Хотя что говорить о любителях людоедских заявлений, если почти никто из участников сербских парамилитарных отрядов, совершавших военные преступления, так и не столкнулся за 30 лет с правосудием — даже те, кто запечатлен на фото или видео.
Если некому было заниматься всем этим в Сербии, которая полностью зависит от Запада и стремится стать его частью, то откуда возьмется кто-то, кто займется этим в России? Очевидно, что чем бы ни закончилась война, российские стартовые позиции в этом процессе будут еще хуже, чем были сербские.
Дело тут не только в том, что Россия — ядерная держава, и ее не получится так просто сломать через колено. Сербия — не ядерная и вообще во всем зависит от Запада, но результаты все равно печальны. Просто внутренние спрос и предложение обновления там слишком малы, а для Запада это давно не приоритет.
Несмотря на наличие ядерного оружия, можно представить, что в перспективе Россия, как когда-то Сербия, окажется опутана таким количеством сдерживающих факторов, что потеряет возможность ввязываться в новые военные авантюры. Скажется исчерпание собственных ресурсов, повышенная готовность Запада реагировать, возросшая зависимость от Китая, которому не нужны лишние хлопоты. Но такое международное обезвреживание не избавит от отравляющего действия пережитой войны внутри страны.
Югославская война закончилась почти четверть века назад, а ковыряние в тогдашних болячках до сих пор остается в центре общественной дискуссии в Сербии. Учитывая, как состарят население России военные потери и эмиграция, не приходится надеяться, что тема войны с Украиной когда-то уйдет в прошлое. С Путиным или уже без него, российское общество еще многие десятилетия будет упорно возвращаться к этой теме, холить свои обиды и веру в несправедливость к ним мира, бездумно расходуясь на то, чтобы сохранить хотя бы остатки лица.
Причем под этим сохранением лица, скорее всего, будет пониматься какая-нибудь фетишизированная случайность, не имеющая ничего общего с объективными интересами страны. Сегодняшняя Сербия не особенно переживает за права остатков сербского меньшинства в Хорватии, большую часть которого оттуда выставили в ходе операции «Буря» в 1995 году. Не пытается она и присоединить боснийскую автономную Республику Сербскую, где живут такие же сербы. Интеграция с этнически близкой Черногорией тоже не стоит первым номером в повестке дня. Потому что все силы брошены на другое — на предотвращение международного признания Косово.
Этому бессмысленному предприятию совершенно не мешает то, что для самой Сербии возвращение в ее состав Косово с его албанским большинством — страшный сон. Неважно, назад не хотим, но и сербская власть, и большинство сербского общества согласны, что не допустить международного признания давно отколовшегося края — это главная задача сегодняшней Сербии, на реализацию которой не жалко никаких денег и сил.
Что-то похожее может ждать после войны и Россию. Исчезновение пророссийской части украинского общества, утраченные позиции в Центральной Азии и на Кавказе, изоляция от Запада и тяжелая зависимость от Китая — все это будет считаться второстепенными мелочами. А все государственные и общественные силы будут брошены на переживания о том, что Россия не удержала, скажем, Херсон или — смотря, как дальше пойдет война — тот самый понасенковский Бердянск. Или что Азовское море перестало быть «внутренним морем Российской Федерации», хотя еще Петр I и так далее.
К тому времени Россия уже вряд ли сможет позволить себе новую попытку забрать Херсон или Азовское море. Но это сделает переживания о них еще более долгосрочными и непреодолимыми, подтолкнет Россию посвятить остатки своего потенциала бесплодным терзаниям о прошлых потерях, отказавшись от последних надежд на другое будущее.
Горечь побед
Можно сказать, что сербы и русские сами виноваты в таком безотрадном будущем, потому что выбрали агрессию и реваншизм. Ну или слабо сопротивлялись, когда их правители навязали им такой выбор. Но еще один урок югославской войны состоит в том, что от нее проиграли все — независимо от того, насколько справедливым было дело, за которое они сражались. Даже положение жертвы агрессии в сочетании с последующей победой и западным сочувствием не защищают от мрачной реальности, поджидающей после окончания боевых действий.
Хорватия смогла воплотить на практике тот сценарий, который сейчас кажется Украине идеальным. Она выполнила программу максимум: восстановила контроль над всей своей территорией, избавилась от нелояльного сербского меньшинства, вступила в НАТО и Евросоюз. Ее противник надежно нейтрализован и больше не представляет угрозы. Но стала ли Хорватия от этого благополучной и процветающей страной? С этим сложнее.
Для начала воевавших за европейский путь хорватов после победы ждал авторитарный режим с культом личности их военного лидера Франьо Туджмана. Это продолжалось несколько лет до его естественной смерти, после чего наступила некоторая либерализация. Но вскоре соратники Туджмана оправились от потери лидера, добавили своей партии HDZ европейского лоска и вернули себе статус доминирующей силы, которой остаются до сих пор.
Из 32 лет хорватской независимости HDZ провела у власти 24 года (там она и сейчас, обреченная на очередное переизбрание). За это время партия успела срастись с госаппаратом, судами, крупным бизнесом и многими СМИ. Главная опора ее могущества — бюрократическая махина союза ветеранов войны, где состоит почти полмиллиона человек из четырех миллионов населения. Монополизировав победу и перенесенные ради нее страдания, ветеранская ассоциация влияет в Хорватии на все — от политического курса до театрального репертуара, а также участвует в распределении бесчисленных привилегий — от господрядов до скидок на общественный транспорт.
Сначала — разрушения от боевых действий и потоки беженцев, потом — неудачные реформы военного времени и приватизация для друзей режима, а в довершение — корпоративистская структура и поспешное открытие экономики. Все это превратило Хорватию из одной из самых развитых стран Восточной Европы в аутсайдера даже по меркам новых стран ЕС. Из заметных источников доходов там остались только туризм и переводы трудовых мигрантов. В 2020 году случается пандемия и туристы не едут — хорватский ВВП падает сразу на 9%, в 2021 году карантины снимают и туристы возвращаются — растет на 13%.
За пределами туристических зон и столичного Загреба те, у кого не получилось стать своим в этом междусобойчике, могут сесть в автобус и попытать счастья в Вене и Мюнхене. Что они активно и делают. За тяжелые и военные 90-е годы (с 1991-го по 2001-й) население Хорватии сократилось на 7%. За десятилетие с 2011-го по 2021-й, большая часть которого прошла уже в ЕС, — значительно сильнее, на 10%. Реализация мечты о независимой Хорватии, ставшей частью Запада, на деле оказалась не такой уж привлекательной для ее жителей.
Как и в сравнении России с Сербией, даже хорватский сценарий при всех его недостатках выглядит для Украины очень оптимистичным. Накануне войны Хорватия была довольно развитой страной, боевые действия шли в основном на периферии, и хорваты успели попасть в ЕС до того, как Запад потерял интерес к региону.
Кроме того, учитывая ресурсы и ядерный статус России, полная победа, как у Хорватии, в случае Украины не кажется особенно реалистичной. Гораздо более вероятным исходом выглядит ситуация неполного завершения войны, как в случае Косово. Когда вера в собственную правоту и успех и сохраняющаяся поддержка Запада сочетаются с большим количеством неурегулированных вопросов в отношениях с противником.
Пример Косово показывает, что многочисленные послевоенные проблемы Хорватии блекнут, если к ним добавляется еще одна — когда Запад, несмотря на огромные материальные и репутационные инвестиции в поддержку косовских албанцев, успевает потерять к ним интерес до окончательного урегулирования конфликта. Прежде всего, потому что Запад перестает считать этот вопрос достаточно важным, чтобы поддерживать по нему единство в своих рядах.
Еще в 2008 году западные лидеры обещали Косово полное признание. И действительно, косовская независимость была признана ведущими державами Запада. Но пять стран ЕС отказались признать Косово, а к тому времени никто уже не считал нужным из-за этого на них давить. Поэтому уже 15 лет Косово не может даже начать переговоры о вступлении в Евросоюз. Европейские гранды сочувственно разводят руками, но ничего не могут поделать — ведь Словакия и Кипр против.
Похожая ситуация с безвизовым режимом. Косово, ради которого Запад когда-то был готов начать полномасштабную военную операцию в Европе, остается единственной балканской страной, чьим гражданам нужна виза для поездок в Шенген. Для сравнения: Сербия получила от европейцев безвиз еще в 2009-м. И только российское вторжение в Украину заставило Брюссель вспомнить о других нерешенных конфликтах и пообещать распространить на косовских граждан безвизовый режим к 2024 году.
Учитывая тяжелую историю отношений Украины со многими странами ЕС и НАТО, появление похожих трудностей почти неизбежно. Даже сейчас, во время боевых действий, Польша возмущается похвалами Бандере, а Венгрия и Румыния — притеснениями своих меньшинств. Можно представить, как увеличатся их претензии после окончания войны, когда общая российская угроза перестанет заслонять собственные обиды.
Однако самое неприятное для косоваров то, что Запад, несмотря на безоговорочную поддержку в 1990-х, уже много лет видит в Сербии более важного партнера, чем Косово. Не только из-за большего населения и экономического потенциала, но прежде всего потому, что Сербия в случае чего способна опять дестабилизировать все Балканы, а Косово — никуда не денется.
Из-за этого власти в Приштине до сих пор, через 24 года после натовской интервенции, не могут установить полного контроля над всей своей территорией в тех границах, которые давным-давно были признаны Западом. В Северном Косово, где большинство жителей — этнические сербы, по-прежнему действуют параллельные сербские структуры, управляемые из Белграда. А когда Приштина делает попытки их ликвидировать, то сталкивается с сопротивлением Запада, который требует сдержанности, потому что иначе Сербия может отреагировать слишком резко и дестабилизировать регион.
Понятно, что даже при самом удачном для Украины окончании войны у России останется куда больше возможностей для резких реакций, чем у нынешней Сербии. А значит, и украинцам вряд ли удастся избежать похожих разочарований.
На обочине
Если попытаться кратко сформулировать главный итог югославской войны, то он сводится к тому, что самая развитая страна Восточной Европы за несколько лет превратилась в глухие задворки. В бедный провинциальный и безнадежно отставший регион, который представляет интерес разве что своей бурной историей, но никак не перспективами.
Несмотря на скромные размеры страны, югославское руководство пользовалось непропорционально большим влиянием в мире в годы Холодной войны. Граждане не только СССР или Польши, но даже Венгрии и Чехословакии мечтали о поездке в Югославию и охотились за товарами оттуда. Еще в конце 1980-х Югославия начала переговоры о присоединении тогда еще к Европейскому экономическому сообществу, и никому в голову не могло прийти, что большую часть югославов на этом пути обгонят даже Румыния и Болгария.
Цена войны оказалась такой, что теперь бывшая Югославия не нужна никому, включая собственных жителей, которые уезжают оттуда в таких количествах, как будто боевые действия продолжаются до сих пор. Патетические речи и призывы 1990-х, тогдашние стратегии и приоритеты сегодня выглядят беспомощной ерундой, безнадежно оторванной от наступившей после войны реальности.
Одни несут прямую ответственность за эту деградацию, другие были невинными жертвами, попавшими в маховик ненависти. Но чем дальше, тем меньше остается желающих отделять одних от других и восстанавливать справедливость.
Победители и проигравшие, правые и виноватые, агрессоры и их жертвы — их повернутые в прошлое споры и претензии давно неинтересны остальному миру, который ушел далеко вперед. Скорее всего, уже недостижимо вперед для этой небольшой и забытой части Европы. Конечно, Россию и Украину никак не назовешь небольшими. Но вряд ли самого по себе этого отличия от Югославии будет достаточно, чтобы не повторить ее послевоенную судьбу.
- Максим Саморуков
Фонд Карнеги за Международный Мир и Carnegie Politika как организация не выступают с общей позицией по общественно-политическим вопросам. В публикации отражены личные взгляды авторов, которые не должны рассматриваться как точка зрения Фонда Карнеги за Международный Мир.