"По доброй воле никто никогда не кается". Какой будет Россия после войны
На фоне продолжения российской агрессии против Украины и усиления внутриполитических репрессий в самой России неминуемы вопросы о том, что будет со страной после войны. Сможет ли Россия избавиться от имперских комплексов и ресентимента, перестать шантажировать мир ядерным оружием, покаяться за совершенные во время войны преступления и стать государством безопасным – как для соседей, так и для собственных граждан.
Корреспондент Север. Реалии задал эти вопросы политологу, публицисту, профессору университета Хельсинки Владимиру Гельману.
В свой книге "Недостойное правление". Политика в современной России", вышедшей в 2019 году, Владимир Гельман анализирует сложившиеся в последние десятилетия схемы управления Россией, целью которых он считает исключительно извлечение ренты. Режимные циклы недостойного правления могут многократно повторяться и сменяться периодами жесткого авторитаризма, предупреждает Гельман, и "такое развитие событий грозит всерьез и надолго обречь государства постсоветской Евразии на участь, подобную участи стран Африки".
"Посткоммунистическая Россия не справилась с "дилеммой одновременности" – необходимостью решать задачи демократизации, проводить рыночные реформы и изменять национально-государственное устройство страны. Низкая вовлеченность граждан в политику помогла российским политическим акторам выстроить авторитарный режим и сосредоточить власть в своих руках. Сможет ли наша страна преодолеть эти тенденции и выйти на путь развития политических и гражданских свобод, или этот путь закрыт для нее на долгие десятилетия?" – спрашивает Владимир Гельман в своей книге "Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или почему у нас не приживается демократия", изданной накануне российского вторжения в Украину (Москва, Говард Рорк, 2021).
– Ваша последняя книга вышла накануне войны. Что-то за этот год принципиально изменилось в вашем восприятии системы правления в России?
– Нет, мы видим, что все те дефекты, которые были присущи российской системе государственного управления, целью которого является извлечение ренты, личное обогащение тех людей, которые управляют страной, остались неизменными. Более того, эти характеристики государственного управления в России сыграли немалую роль в запуске всех процессов, которые привели к нынешнему положению дел. Поэтому нельзя сказать, что до 24 февраля прошлого года в России было недостойное правление, а сейчас оно стало более или менее недостойным, нет, оно такое, каким сформировалось на протяжении последних десятилетий.
– С начала войны тем не менее очень часто звучит очень простой вопрос: как это могло с нами случиться?
– Просто у тех людей, которые в России принимают политические решения, оказалось очень мало ограничений. Во многих других странах руководители связаны многими политическими и институциональными ограничениями, именно поэтому они не склонны прибегать к военным мерам для разрешения конфликтов с другими государствами. Ведь страны в ходе военных конфликтов несут и людские, и экономические потери, руководителям приходится за это отвечать на выборах, а кроме того, другие политики не разрешают им беспрепятственно проводить такой курс. В России все эти ограничения очень долго сознательно выкорчевывались. Я бы сказал, что российский случай как раз представляет собой норму, а не исключение, в том смысле, что все политики вели бы себя, скорее всего, примерно так же, как российские – если бы у них не было ограничений.
В России на протяжении длительного времени систематически выстраивался персоналистский авторитарный режим, когда принятие важнейших решений замкнуто на главу государства и некоторых представителей его ближайшего окружения. В первые два срока президентства Путина решения принимались не единолично, Путин был связан и формальными, и неформальными ограничениями, вынужден был консультироваться с правительством, с представителями бизнеса, с региональными лидерами. В последние годы, после того как он в 2012 году вернулся на пост президента, и особенно после плебисцита о возможности сохранения его полномочий до 2036 года, эти ограничения становились все менее значимыми. И российские власти поверили, что они теперь могут делать все, чего захотят, и им за это ничего не будет. Логическим следствием этого и стал запуск "специальной военной операции", как ее называют официально.
– Но почему Путину так легко удалось снять для себя все ограничения внутри России? Вон как в Грузии: чуть забрезжил закон об иноагентах, все вышли протестовать и победили.
– В грузинском парламенте довольно заметное представительство оппозиции. В Грузии есть конкурентные выборы, независимые средства массовой информации. Поэтому попытка навязать закон, неприемлемый для значительной части грузинского общества, спровоцировала такой всплеск общественного недовольства. В России все эти механизмы систематически выкорчевываются. О свободных выборах говорить уже давно не приходится, представителей оппозиционных партий ни в Госдуме, ни в большинстве региональных парламентов нет. Независимые СМИ находятся под очень серьезным давлением, так что никаких голосов против действий российских властей в преддверии февраля 2022 года не было слышно.
Из книги Владимира Гельмана "Недостойное правление". "Политизация управления государством и экономикой и стимулы к лояльности в ущерб эффективности оказываются присущи конкурентным постсоветским демократиям почти в той же мере, что и электоральным авторитарным режимам. Иначе говоря, демократизация как таковая отнюдь не обязательно препятствует "недостойному правлению".
"По сути, выигрышной комбинацией, ограничивающей "недостойное правление", может стать лишь сочетание внутриполитической готовности к структурным реформам и к институциональным изменениям, с одной стороны, и сильных международных "рычагов" – с другой. Примером такого рода служили обязательства стран Восточной Европы, выполнение которых являлось условием вступления в Европейский Союз".
– Наверное, власти во многих странах были бы счастливы скрутить СМИ и уничтожить оппозицию, но у них не получается. Почему у наших получилось?
– Очень долго в России политикам, находившимся у власти, удавалось побеждать своих конкурентов по принципу игры с нулевой суммой. И в 1993-м, когда Ельцин распустил парламент и фактически ликвидировал оппонентов, и в 1996-м, когда на президентских выборах всеми правдами и неправдами была обеспечена победа, и в войне за ельцинское наследие в 1999–2000 годах. То есть во всех конфликтах в российской политике одна сторона полностью выигрывала, а другая полностью проигрывала. И эта практика продолжалась на протяжении всего постсоветского периода. Преднамеренно и целенаправленно была создана система политических институтов, которая поддерживала такой порядок. Это и российская Конституция, которая очень слабо ограничивает полномочия главы государства, это и правила, по которым организуются выборы, начиная от системы избирательных комиссий и кончая механизмом подсчета голосов.
Российский случай – максимизация власти – не уникален, все правители хотели бы вести себя именно так, но когда в некоторых странах власти начинают зарываться, то срабатывают и политические, и институциональные барьеры. В пример можно привести случай Дональда Трампа, которому, как он ни старался добиться пересмотра результатов голосования, пришлось признать проигрыш на последних выборах.
"Просуществует ли путинская система до 2042 года?" Дмитрий Травин об опасности прогнозов
– Вы пишете, что, несмотря на свою неэффективность, режим недостойного правления может оказаться самоподдерживающимся и что попытки пересмотра этого порядка, скорее всего, будут сопряжены с высокими издержками для страны и ее граждан. Что вы имеете в виду?
– Представьте себе, что в России сменилась власть, и новому руководству хочется улучшить качество государственного управления. Безусловно, у таких мер будет немалая поддержка, но многие при этом проиграют. Это, прежде всего, российское чиновничество, включая силовые ведомства, правоохранительные органы, они в прямом смысле – бенефициары нынешнего положения дел: на них выделяются колоссальные деньги. Это те же сотрудники государственного сектора экономики – не только работники госпредприятий, но и директора школ, главные врачи больниц, все они заинтересованы в поддержании статус-кво. И даже в избирательных комиссиях работают учителя, вносящие немалый вклад в получение нужных результатов голосования, они за это получают деньги и вряд ли склонны их лишиться. Поэтому при кардинальном пересмотре системы госуправления, даже если граждане страны в целом выиграют, проигравших будет много, и они не заинтересованы в переменах.
– Если цель недостойного правления – извлечение ренты, значит, важнейшую роль играет человеческий фактор. При каких условиях в России может прийти к власти человек, который захочет не себе ренты, а пользы всем?
– В истории немало примеров, когда политики пытались пересмотреть механизмы управления. Но далеко не всем сопутствует успех. Во-первых, такие меры действительно могут вызывать серьезное недовольство. Во-вторых, у политиков может просто не оказаться достаточной поддержки. Наконец, могут быть сильные конкуренты, которые, конечно, постараются воспользоваться этим недовольством. В Грузии Саакашвили провел целый ряд реформ, направленных на улучшение качества госуправления. Некоторые были вполне успешными: упростилось ведение бизнеса, снизилось коррупционное давление на экономику. Но Саакашвили выборы проиграл, лишился власти и выпал из политики, а начатые им реформы приостановились. Грузия сделала шаг вперед, но не смогла двинуться дальше. Конечно, от лидеров зависит многое, но ведь сами они тоже не вечно правят, нельзя рассчитывать, что какой-то добрый волшебник придет к власти, взмахнет волшебной палочкой – и все изменится к лучшему. Нет, это длительный и тяжелый процесс.
– Сравнивая недостойных правителей с кочевыми и стационарными бандитами, вы говорите, что наши ведут себя, скорее, как кочевые, и это порождает вечное возвращение. И что горизонт правления очень короткий. Есть ли у России шанс вырваться из порочного круга?
– Шансы и раньше были довольно низкими, а после февраля 2022 года они еще больше снизились. Действительно, короткий горизонт планирования присущ многим политикам, стремящимся как можно больше обогатиться сегодня и не вкладываться в длительное развитие своих стран. Это никакая не специфика России, многие политические лидеры ведут себя примерно так. Однако в госуправлении существуют другие агенты, огромную роль играет сложившаяся бюрократия, судебная система и так далее. В России механизмы госуправления были довольно некачественными и на момент распада Советского Союза, и те изменения, которые проводились в последние годы, не слишком изменили ситуацию к лучшему, в некотором отношении даже ухудшили.
– А что именно ухудшилось?
– У нас и раньше лояльность в государственном управлении ценилась выше, чем компетентность, а теперь и подавно. От региональных губернаторов, с одной стороны, требуется решать управленческие задачи, с другой – их оценивают по тому, насколько много голосов они принесли Путину или "Единой России" в ходе голосования. Исследования показывают, что способность приносить голоса ценится гораздо выше, чем компетентность в плане развития экономики, социальной сферы. Чиновничество хочет сохранять свои позиции и, соответственно, меньше заботится о качестве управления.
– Почему вы считаете, что наследие прошлого выступает как решающий фактор для торжества недостойного правления?
– Отсылки к опыту прошлого используются как прием, оправдывающий неприглядное настоящее. Очень долго формировалось представление, что поздний Советский Союз – это золотой век нашей страны, и, хотя этот образ имеет довольно далекое отношение к реальной практике, но эта пропаганда работает. Отчасти она опирается на то, что в СССР, например, действительно был низкий уровень социального неравенства по сравнению с нынешним. Отчасти Советскому Союзу приписывается то, чего в реальности не было. В итоге выдуманный нормативный идеал служит инструментом легитимации существующего порядка и препятствует изменениям на будущее. Потому что невозможно все время жить с головой, повернутой в прошлое.
– Остается ли у российского общества еще возможность развернуть голову вперед?
– Ответ на этот вопрос очень сильно зависит от итогов боевых действий. Понятно, что чем дольше сохраняется нынешнее положение дел, тем больше будет затягиваться опора на это прошлое в виде хорошего Советского Союза. Представьте, что у нас на календаре не 2023 год, а 2043-й, нам сообщают о том, что где-то в Донецкой области идут бои за очередной свинарник, и 90-летний Путин по-прежнему встречается со своими военачальниками, отдает приказы. Тогда, наверное, ни о чем, кроме опоры на совсем устаревшее, проржавевшее прошлое речи идти не может.
– А вы считаете такой сценарий реалистичным?
– Я не скажу, что это невозможно. Реалистично или нет – узнаем в 2043 году. Я согласен, что это крайне негативный вариант, но не исключаю, что именно так и может случиться. Более того, те люди, которые управляют Россией, заинтересованы как раз в таком развитии событий.
Скорее всего, в России будет очень длительный необратимый упадок. Мы знаем страны, сохраняющие свои режимы с помощью международной изоляции, плохо развивающиеся, имеющие мало перспектив на будущее. Зато их руководители могут править долго, уходить в мир иной в глубокой старости. Президенту Камеруна за 90, он правит страной уже 40 лет. Немножко ближе к нам географически Иран, где уровень душевого валового внутреннего продукта сейчас ниже, чем при шахе в 1970-е годы. Российское руководство, видимо, хотело бы пойти по такому пути. Хотя оно хотело бы, конечно, большего – реализации своих претензий на глобальную роль России, на роль одного из международных олигархов наряду с Соединенными Штатами Америки и Китаем, на свой контроль не только над Украиной, но и над европейскими странами. Сейчас мы видим, что эти хотелки вряд ли имеют шансы на воплощение. Так что приходится искать другие модели и ориентиры.
– Пытаясь что-то прогнозировать, мы исходим из нынешнего положения дел, проецируем его в будущее с теми или иными допущениями. Но на самом деле нас могут ждать совершенно разные события, и мы не знаем, как на них отреагируют и политический класс, и граждане. В 1970-е годы французская исследовательница Элен Каррер д`Анкосс предсказала, что Советский Союз распадется в 1990 году. Ее высказывания тогда восприняли как несуразные. Но в 1991 году СССР распался, и ее тут же избрали в Французскую Академию. Почему она так считала? Ей казалось, что в советской Центральной Азии произойдет исламизация населения и мусульманское восстание. На самом деле ничего подобного не произошло, Советский Союз распался в начале 1990-х по совсем другим причинам, однако ее сочли пророком. Так что прогнозы на длительную перспективу – это очень неблагодарная задача. Мы видим, что российские власти стремятся сохранить статус-кво любой ценой. Получится у них это или нет, зависит от очень большого количества факторов. Предугадать их просто невозможно.
– Известный факт, что неудачная война все-таки является триггером реформ, толчком для развития страны, каким была Крымская война, после которой начались реформы. Есть все-таки шанс, что эта война тоже повлечет за собой смену власти, реформы?
– Может, да, а может, нет. Еще раз повторю, что в нынешней российской политической системе слишком много завязано на фигуру главы государства. Как долго Владимир Путин будет находиться у власти, мы не можем предсказать.
– Если представить, что российские войска терпят полный разгром, это повлечет за собой уход Путина от власти?
– Нет, само собой не повлечет. Добровольно он от власти не уйдет.
– Почему же столь многие говорят, что поражения эта власть не выдержит?
– Я думаю, что многие люди выдают желаемое за действительное. Чтобы Путин лишился власти, должна либо произойти его физическая смерть или тяжелая болезнь, либо его силовое отстранение. Мы не знаем ничего насчет здоровья Путина, слухи ходят разные, я не стал бы их комментировать, а что касается силового отстранения, опять же, пока мы не наблюдаем никаких признаков того, что такое возможно. Произойдет ли это в будущем, мы не знаем. Я понимаю, что есть много публицистов, которые очень рады фантазировать. Но исследователи опираются на факты, а факты пока не говорят о том, что в России произойдет смена власти в ближайшем будущем.
– Мы видим сегодня много свидетельств трагического положения российского народа, нищего, запуганного, поглощенного пропагандой, не желающего знать правду. Многие мобилизованные не хотят на войну, но все равно покорно идут удобрять украинские поля. Может ли это состояние тотальной покорности каким-то образом измениться?
– Скорее, мы можем ожидать какие-то локальные всплески недовольства в отдельных российских регионах или местностях, чем организованный общенациональный протест, для которого нужны влиятельные организованные структуры, способные его возглавить. В России таких структур нет. Попытки их создать предпринимал Алексей Навальный, но его сеть штабов была разгромлена и уничтожена. Других структур в России не было, власти приложили немало усилий, чтобы таковые не возникали. Скажем, в разных странах Латинской Америки в период различных диктатур в ХХ веке огромную роль играли профсоюзы. В России сильных профсоюзов после распада СССР не возникло. В некоторых странах играли роль религиозные движения, а в России эта сфера находится под контролем государства. Поэтому без каких-то крупных общенациональных организационных структур протесты, скорее всего, будут локальными.
– Что вы имеете в виду – будут вспыхивать и угасать?
– Иногда люди могут добиваться решений частных вопросов, но это не решает проблемы в стране в целом. Грубо говоря, если жители какого-то города объединятся против размещения свалки у них под окнами, то, скорее всего, свалку разместят в каком-то другом городе, там, где граждане не столь активны. Это не какой-то российский феномен, а более или менее универсальная закономерность. Второй вопрос: каковы будут последствия протестов? Если они локальны и не очень многочисленны, то власти вполне в состоянии их разогнать. Поэтому я скептически отношусь к перспективам массового народного выступления. По большей части протесты успешны тогда, когда связаны с влиятельными сегментами политического класса, от элит зависит очень многое в том, чтобы протестные настроения конвертировались в действия. Сегодня мы не видим, что российские элиты готовы выступать против политического курса властей. Это не значит, что они никогда не будут готовы, но пока в этой среде наблюдается всеобщее молчание.
– Хотелось бы вернуться к наследию прошлого. Вы когда-то писали, что "Культурные схемы – укорененные в прошлом, но пережившие прежний порядок способы мышления и восприятия – задают представления о воображаемом "хорошем Советском Союзе" как о своего рода нормативном идеале и служат базой "ментальных моделей". В книге "Недостойное правление" вы пишете, что именно тем странам, которые резко отказались от идеализации советского прошлого, удалось двинуться вперед. Эстонии, например. Почему им удалось вырваться из советского прошлого, а нам нет?
– Балтийским странам было легче, им советское прошлое было навязано извне, так что можно было вполне от него отказаться, сказать, что все это привнесли советские оккупанты. Россию никто не оккупировал, и власти успешно используют советское наследие как свою опору. Тем более что в России много пожилых людей, которые по разным причинам воспринимают поздний Советский Союз как некий нормативный идеал. Понятно, что через 20 лет эти люди, дай Бог им здоровья, уйдут в прошлое, основное место в России займут те, для кого Советский Союз – это совсем уж давняя история, как для сегодняшних россиян дореволюционная Россия. Удерживать эти идеалы на протяжении долгих десятилетий будет все сложнее и сложнее.
Сегодня есть люди, с ностальгией вспоминающие советскую игру "Зарница" или что-то еще, но пройдет время, и таких людей просто не останется, опираться на этот образ будет гораздо сложнее. Но сохранение состояния упадка, отказ от перемен к лучшему работает на то, чтобы законсервировать миф о хорошем Советском Союзе.
– Традиционно в кругах настроенных оппозиционно в России была сильна вера в то, что "заграница нам поможет". Но что-то, похоже, не сильно она нам может помочь?
– Невозможно подменить внутриполитические факторы внешнеполитическими, так не бывает. Внешнеполитические факторы могут работать в дополнение к внутриполитическим, но они не могут их замещать. В странах Восточной Европы было стремление оказаться частью большой Европы. Политики и граждане в восточноевропейских странах в 1990-х, в начале 2000-х годов были заинтересованы во вступлении в Европейский союз. Если такого стремления к открытости стран к внешнему миру нет, то навязать что-то помимо воли элит и обычных граждан просто невозможно.
– Сейчас среди людей, не поддерживающих эту войну, очень много споров о вине и ответственности. Вы можете сегодня представить себе, что в обозримом будущем Россия, российское общество придет к какому-то покаянию за эту войну?
– Покаяние – это такой глубокий конструкт. Многие страны, которые приносили много вреда и своим, и чужим гражданам, никакого покаяния так и не пережили. Япония обошлась без покаяния, ничего, живет, хотя японцам есть перед кем каяться, они во времена Второй мировой войны творили полнейший произвол на территории всей Восточной Азии, но ни перед кем не каялись, перед своими гражданами тоже. Я думаю, что категория покаяния отражает некие представления о морали, но в реальной политической жизни это происходит не очень часто и на протяжении довольно длительного времени, а так, чтобы с утра сменился режим, а к вечеру все покаялись, нет, такого не происходит.
На самом деле Россия двигалась вперед без покаяния – и во времена либерализации после смерти Сталина в 1950–60-е годы, да и в перестройку, когда о покаянии говорилось много, но никакого покаяния так и не было. Я бы сказал, что покаяние не является вопросом жизни и смерти. Скорее всего, никакого покаяния не будет, надо просто воспринять это как данность. В лучшем случае речь может идти о компенсациях тем, кто оказался жертвами в ходе боевых действий на территории Украины, и о выплатах Украине со стороны России. Но никакого покаяния, скорее всего, не будет, об этом надо забыть. По доброй воле никто никогда не кается.
– Какой вы видите будущую Россию, империей или нет?
– Весь вопрос в том, как вы определяете, что такое империя. Я слово "империя" вообще не использую, я в таких категориях не мыслю, я могу говорить только о государстве.
– Так будет ли Россия национальным государством, сосредоточится ли, наконец, на себе? Сможет ли она думать не о власти над соседями, не о величии, не о прошлом – а о том, как обустроить себя здесь и сейчас?
– Это возможный вариант, но он не предопределен. Я, безусловно, хотел бы, чтобы Россия адекватно осознала свое место в современном мире. Это место уже не в первом и даже не во втором ряду стран. Чтобы Россия признала существующий международный порядок, даже если он ей не нравится. Чтобы Россия отказалась от непомерных амбиций и сконцентрировала больше внимания на экономическом развитии страны. Чтобы это была Россия, в которой нет политических репрессий по отношению не к только отдельным индивидам, но и к организациям, начиная от неправительственных объединений и заканчивая средствами массовой информации. А для этого нужно, чтобы в ней были конкурентные выборы общенационального и субнационального уровня, регионов и городов. От такой России нас отделяет дистанция огромного размера.
Война после войны: к чему России надо готовиться по окончании СВО
То, что одной лишь Украиной дело не ограничится, понятно уже давно. После нее англосаксы могут поджечь конфликты в Приднестровье, Северном Казахстане, Прибалтике или Грузии, вынуждая Москву вмешиваться и тушить пожары. Ввод российских войск на Западную Украину, без которой победы над ВСУ придется ждать еще долго, может даже повлечь за собой столкновение с Польшей с последующим вовлечением в вооруженный конфликт других стран блока НАТО. К сожалению, приходится констатировать, что мирные времена закончились и возврата к прежнему ждать не стоит.
Проблема заключается в том, что Россия подошла к этой пока еще прокси-войне с Североатлантическим альянсом не в лучшей своей форме. Да, нам много рассказывали, как у нас к ней готовились, обновив на 80% вооружения. Но почему-то на восьмом месяце войны мобилизованным приходится все обмундирование покупать за свой счет, поскольку 1,5 миллиона комплектов амуниции куда-то запропастились со складов Минобороны. Снимаются с консервации и отправляются на фронт танки Т-60М брежневских времен и гаубицы Д-1 времен сталинских. Вместо отечественных БПЛА российским военным приходится использовать иранские дроны, которые показали себя на диво хорошо. Теперь СМИ сообщают о том, что Тегеран может начать поставлять нам свои баллистические ракеты.
Спасибо, конечно, иранцам, они в трудную минуту показали себя лучше всех, но надо бы спросить с тех, кто отвечал за подготовку армии и флота к войне, за ВПК и тыл. Ни о каких мерах дисциплинарной ответственности вроде перевода на другую высокооплачиваемую должность речи быть не может. Надо проводить объективное расследование, трибунал и применять самые суровые меры уголовной ответственности, вплоть до расстрела. Цена деструктивной деятельности этих лиц для страны столь высока, что впору отменять мораторий на смертную казнь.
Между тем надо уметь признавать свои ошибки и готовиться к следующей войне с их учетом. Если в каком-то направлении Россия отстала, и кто-то готов нам помочь, эту помощь стоит принять.
Готовы иранцы, пусть негласно, продавать нам свои дроны, разведывательно-ударные и «камикадзе»? Отлично, надо продолжать брать, а лучше покупать лицензию и локализовывать производства у себя, делая его максимально массовым. Если у нас дефицит квалифицированных рабочих рук, и Иран готов предоставить своих специалистов, надо их услуги щедро оплатить. Ежели и правда Тегеран согласен поставлять для Минобороны РФ свои ракеты Fateh-110 и Zolfaghar, надо не кривиться, а брать и применять. Страна воюет уже почти 8 месяцев, и собственные ракетные арсеналы все же не бездонные. Может нехорошо получиться, если мы на Украине «вымахаемся», забравшись в неприкосновенные запасы, а потом придется столкнуться, например, с Польшей, а следом – и со всем остальным блоком НАТО.
Также стоит присмотреться к продукции ВПК Северной Кореи. Из всех наших потенциальных союзников именно КНДР оказалась самой дружественной, сперва признав независимость ДНР и ЛНР, а потом и воссоединение Донбасса и Приазовья с Россией.
Весьма полезными для ВС РФ на Украине оказались бы северокорейские дальнобойные РСЗО, дальние потомки советских «Градов». Это, например, 300-мм РСЗО KN-09 с дальностью действия 200 км и массой полезной нагрузки ракеты 190 кг. Еще более мощной, превосходящей по своим ТТХ американские M142 HIMARS/ M270 MLRS, является 600-мм РСЗО KN-25 с дальностью полета ракеты в 380 километров. Для наведения они используют данные спутниковых систем ГЛОНАСС или Beidou. Против «трех топоров» весомым контраргументом может быть 170-мм тяжелая артиллерийская пушка Koksan из КНДР, установленная на модифицированном китайском шасси Type-59, с дальностью полета снаряда до 60 километров. На расстоянии до 1500 километров цели могут поражать баллистические ракеты «Нодонг» с боевой частью весом до 1000 кг. Про северокорейские танки, имеющие четко выраженные «советские гены», которые могли бы пригодиться в степях Украины, мы подробно рассказывали ранее.
Почему бы и не посотрудничать с Пхеньяном, коли отечественный ВПК объективно не может быстро нарастить массовый выпуск новых танков, гаубиц, РСЗО и ракет? Думается, в КНДР такого привычного нам переноса сроков вправо не будет из-за отсутствия «эффективных менеджеров» как класса управленцев.
Также стоит задаться вопросом, насколько готово оказаться в состоянии широкомасштабной войны само наше общество?
Теперь уже российские Донецк и Херсон обстреливаются из крупнокалиберной артиллерии ежедневно. ВСУ повадились бить по Белгороду, на очереди – другие наши города. Отечественные спецслужбы постоянно хватают несостоявшихся украинских диверсантов. А что, если ситуация дойдет до того, что в конфликт втянется блок НАТО напрямую?
Буквально пару дней назад стало известно о том, что власти взялись приводить бомбоубежища, подвалы и укрытия по всей стране «в соответствие с прямым назначением объектов гражданской обороны». В Москве висят объявления следующего содержания:
Инициатива правильная, но вот в каком состоянии система оповещения Гражданской обороны? Когда в последний раз проводились учения? Все ли знают, как себя надо вести при воздушном ударе, куда бежать, где вообще находится ближайшее бомбоубежище?
Когда-то при СССР всех учили основам выживания по книге В. И. Королева «Это должен знать и уметь каждый». На уроках ОБЖ в школах рассказывали, как обычному человеку себя вести при применении оружия массового поражения, как правильно надевать противогаз и т. д. Знакома ли со всем этим современная молодежь?
Нагнетать не хочется, факт в том, что жизнь наша очень сильно изменилась, и теперь мы живем в намного более враждебном мире, чем 8 месяцев назад. И страна, и общество в целом должны измениться соответственно, адаптировавшись к новым реалиям.
Что будет после войны на Украине и спецоперации России?
Главный итог спецоперации на Украине — запуск необратимого процесса восстановления Отечества в границах 1945-го года. Этот процесс восстановления суверенитета России нельзя уже повернуть вспять!
Все дальнейшие события, которые будут разворачиваться в последующие месяцы и годы, будут происходить уже в связи с запущенной спецоперацией на Украине и развиваться в сторону обретения суверенитета (или, как выражается В. Путин — “укрепления суверенитета”).
Очевидно, что война России на Украине идет не с Украиной, а с коллективным Западом? А точнее говоря с США и их союзниками-вассалами.
Спецоперация на Украине явилась катализатором (ускорителем) неизбежных национальных реформ по восстановлению суверенитета России.
Неизбежных. Именно, неизбежных, так как у России было два пути: умереть или бороться за суверенитет. Путин и народ России выбрали путь жизни, борьбы и победы — именно поэтому после 20-летней подготовки, Россия впервые в новейшей истории заговорила с США с позиции силы, потребовав отодвинуть НАТО за “красные линии” 1997 года и освободить нашу законную территорию — страны бывшего СССР от присутствия НАТО и влияния Запада.
После завершения войны спецоперацией на Украине, противостояние не закончится, и наивно было бы полагать, что США отступят и так просто потеряют Россию, которую они эксплуатировали с 1991 года.
После войны на Украине возможна ли Третья Мировая война?
Депутат Евгений Федоров, считает, что Третья мировая война невозможна. Спецоперация и война на Украине не закончатся Третьей Мировой войной, так как в ней США гарантированно погибают. Наличие у России ядерного оружия исключает войну коллективного запада против России, так как в этом случае Россия будет бить по “центрам принятия решений” — то есть по территории США, о чем загодя говорил Владимир Путин, предлагая пересмотр военной доктрины.
Развитие ситуации, которое наиболее вероятно, — США будут воевать с Россией, сначала до последнего бандеровца, потом поляка, потом прибалта…
Например, по мнению Федорова, после войны на Украине спецоперация может продолжится в Прибалтике и других странах, которые Америка будет готова бросить в пылающий костёр для сжигания России. После спецоперации на Украине в конфликт может быть втянута Польша. Как исторически воинственная страна с нереализованными имперскими амбициями, Польша уже сейчас поставляет вооружение, боеприпасы и боевиков на Украину. Однако из истории известно, что все войны заканчиваются разделом Польши…
В свою очередь, Россия, восстановив суверенитет и вернувшись в законные итоги второй мировой войны, неизбежно будет восстанавливать утраченные территории в границах 1945 года. Присоединив в первую очередь освобождённые ДНР, ЛНР и Украину.
После спецоперации на Украине Россия приобретёт национальную экономику, свой рубль и Госбанк
После военной операции на Украине Россия неизбежно станет другой страной и экономически.
Дело в том, что находясь в статусе колонии России не выиграть эту войну. Поэтому мы будем вынуждены национализировать Центральный банк и всю экономику. Первые и решительные шаги к национализации рубля сделал президент 23 марта, когда объявил, что Россия будет продавать недружественным странам природный газ за рубли.
Евгений Фёдоров о переводе на рубли расчёты за газ:
Это сильное решение. Каддафи за это убили. Правда Путин это решение пока не принял, он как бы его обозначил в узком коридоре газа. Но все же понимают, куда он клонит.
Начнёт с газа, потом распространит на нефть, на алюминий, на уран и дальше пошло-поехало. А у нас всё-таки треть мировых ресурсов — это основа мировой экономики. Уже потенциал рубля — треть мирового оборота. Риски возросли — это атомная бомба. Путин только сказал эту идею, сразу рубль окреп. Путин предложил изменить природу рубля. Он сказал, что у рубля будет собственный источник появления, привязанный к торговле за рубли газом. Возникло два рубля: рубль долларовый и рубль газовый. Если он эту идею реализует, курс будет — 30 рублей [за доллар].
«Отказ от расчетов в долларах и евро — историческое решение, без которого невозможно создать финансово-экономический суверенитет России. Шаг по дедолларизации нашей экономики» — Вячеслав Володин, спикер Госдумы
Неизбежна Деофшоризация — иначе в войне на Украине не победить
Национализация предприятий — неизбежный процесс, который будет ускоряться, по мере того как мы будем вынуждены перестраивать экономику на военные “рельсы”. Невозможно выиграть войну и противостояние, когда нашими заводами управляют иностранные олигархи, а все крупные предприятия зарегистрированы в оффшорных зонах и английской юрисдикции.
Ушедшие из России бренды, демарш, скорее, психологического давления, усиливающий недовольство населения — ну действительно, ослабнет ли Россия без Макдональдса, айфонов или зарубежных шмоток? Конечно, нет. А вот, что действительно важно и срочно подлежит национализации — добывающие предприятия, тяжелая промышленность, сельское хозяйство и пищевая промышленность и другие жизненно важные отрасли экономики.
Министр Решетников: У бизнеса с российскими «корнями», зарегистрированном в западных юрисдикциях, появилась острая необходимость вернуться домой. Поэтому мы упрощаем процедуру переезда в специальные административные районы. Переезжая, бизнес привозит не только капиталы, центр управления, он должен обеспечить физическое присутствие в этих территориях: создать рабочие места и проинвестировать в экономику определённый объём средств. Все возможности созданы, и бизнес ими пользуется.
О деофшоризации Путин говорит практически с момента прихода к власти. А с 2012 года это стало государственной программой. Риторика Президента то ужесточалась: «Замучаетесь пыль глотать», то смягчалась: «убеждён, нам нужно окончательно закрыть, перевернуть офшорную страницу в истории нашей экономики и нашей страны». Но ситуацию это кардинально не меняло — вопрос деофшоризации не экономический, а политический. Это вопрос власти. Тогда его решить не получилось. Теперь начинается новый заход, уже в условиях военного времени и после войны на Украине. И это действительно последний шанс для многих элит добровольно деофшоризироваться. Воспользуются ли? В массе своей — нет, им просто не дадут на западе это сделать. Но тогда будут запущены совсем другие механизмы: национализация, экспроприация, конфискация.
В Правительстве РФ одобрили второй пакет мер поддержки экономики России в условиях санкций — он предусматривает первый шаг к национализации имущества иностранных организаций, покидающих российский рынок.
В список вошли McDonald’s, IKEA, Apple, Porsche Volkswagen, H&M и другие 60 компаний.
Законопроект позволяет вводить внешнее управление по суду в организациях, более 25% которых владеют иностранные лица недружественных государств, при прекращении деятельности. Это позволит предупредить банкротство и сохранить рабочие места.
Национализация политической системы России во время и после военной спецоперации на Украине
После войны на Украине, а точнее параллельно, начнется перестроение политической системы России. Обязательная конституционная реформа — второй этап. В новой Конституции
- будут определены права на государственную идеологию (сейчас это статья 13, п.2);
- отмена примата международного права и отказ от приоритета международных норм и правил, через которые сейчас осуществляется внешнее управление Россией специализированными “международными” учреждениями — статья 15, п.4.;
- наконец, возврат национальных богатств и природных ресурсов в достояние многонационального русского народа (статья 9).
Как следствие — национализация всех элит страны: предприниматели, политики, режиссеры, актёры, спортсмены, телеведущие, журналисты и т. д. Те из них, кто считает, что солнце встает на западе — будут выдавлены правилами новой формации и естественным образом заменены на патриотов.
Бегство Чубайса — это новое начало, и у нас есть длинный список фамилий тех, кто десятилетиями доил наш народ, прислуживая оккупанту, не давал развиваться России, уготовив ей судьбу периферии глобального капиталистического «дивного нового мира»…
Информационные технологии — как точка роста экономики России в 2022 году
Развитие информационных технологий станет приоритетом для России после войны на Украине. Очевидно, что в любой отрасли экономики требуются IT-специалисты и информационные системы, без которых не получится “рывка”. в Связи с этим уже в 2022 году будет приняты ряд мер, стимулирующих развитие России в этом направлении. Как связана война на Украине с IT-технологиями. Да так, что современная война это разведка из космоса, искусственный интеллект, сопровождающий решения военных, бигдата, обработка массивов информации по распознаванию фото, видео, звуковой информации из соцсетей, телефонной связи, видео с камер, информационная война в конце концов. Чтобы дать импульс IT-сфере будут приняты десятки законов, начиная с налоговых каникулах и нулевых кредитах для IT-компаний, и заканчивая отсрочкой программистов от армии.
Югославия у трех океанов. Что ждет Россию и Украину после войны
Российское вторжение в Украину настолько поражает своей бессмысленностью и жестокостью, что автоматически вызывает ассоциации со Второй мировой с ее массовыми убийствами и разрушениями в погоне за химерой реванша. А дальше эти ассоциации непроизвольно проецируются и на будущий исход войны, и на ее последствия, которые начинают казаться чем-то неизбежным, заданным самим ходом истории.
В этой картине Россия за свои преступления обречена повторить судьбу нацистской Германии: потерпеть разгромное поражение, утратить всякую способность к активной внешней политике, пережить долгий и болезненный этап общенародного покаяния и морального очищения и только потом вернуться в мировое сообщество уже совсем другой страной.
Украину же, наоборот, ждет заслуженная награда за перенесенные страдания: она победит, получит от США и Европы новый план Маршалла, восстановится и станет полноценной частью Запада.
Скорее всего, такой исход можно было бы назвать справедливым, но пока сложно найти реальные основания для того, чтобы на него рассчитывать — уже хотя бы потому, что и российская, и украинская часть сценария требуют максимально активного участия Запада. Настолько активного, какое возможно, только если Запад будет считать это своим главным приоритетом, от которого зависит его собственное выживание — как это и было после Второй мировой.
Однако такого восприятия российско-украинской войны в странах Запада сейчас нет, и оно вряд ли появится. Поддержка Украины остается в центре их внешней политики, но явно не считается вопросом их собственной жизни и смерти. Тем более, она не станет таковым после того, как боевые действия так или иначе остановятся. А это значит, что источник реалистичных сценариев исхода российско-украинской войны надо искать не во Второй мировой, а в другом месте.
В истории уже была война, которая шла у самых границ Евросоюза и поразила Запад своей бессмысленной жестокостью. Это война в Югославии. Возмущенные происходящим, США и Европа тогда тоже принимали активное, временами даже прямое участие в боевых действиях и считали для себя невозможным допустить поражение одних и победу других. Тогда Запад тоже чувствовал себя ответственным за то, чтобы впоследствии наладить нормальную жизнь в воевавших странах.
Но при всей вовлеченности Запад никогда не воспринимал события в Югославии как что-то жизненно важное для него самого. Нет такого восприятия и в случае с российско-украинской войной. А значит, после ее окончания России и Украине придется рассчитывать не столько на Запад, сколько на самих себя. И нет особых оснований полагать, что они справятся с этой задачей лучше, чем Хорватия, Сербия и Косово.
Мечта о Гааге
Сербия, не без оснований назначенная в югославской войне агрессором, проиграла ее по всем фронтам. Разгромленная и униженная, она не только потеряла малейшую возможность для реванша, но и попала в тотальную зависимость от Запада.
В западных столицах понимали, что просто так бросить Сербию после всего случившегося — это прямой путь к новой дестабилизации Балкан. Поэтому сербам предложили что-то вроде сделки: нация сама занимается моральным очищением, отказывается от радикального национализма и претензий к соседям, выдает Гаагскому трибуналу самых одиозных военных преступников, менее одиозных судит сама и так далее, а взамен получает от Запада перспективу стать его частью через вступление в ЕС с прилагающимися субсидиями и инвестициями.
Казалось бы, привлекательное предложение, и сербы действительно поначалу на него согласились. Свергли и выдали в Гаагу Милошевича и его ближайших соратников, попытались замириться с соседями, либерализовали экономику и общественную жизнь. Запад в ответ открыл им доступ к разнообразным финансовым программам и предоставил официальный статус страны-кандидата в ЕС.
Однако вскоре стало понятно, что стороны теряют интерес к этой сделке быстрее, чем она может быть окончательно выполнена. У Запада появились другие, гораздо более важные задачи, чем вестернизация Сербии, — на их решение перенаправили и ресурсы, и внимание. А от сербов стали требовать только одного — не создавать угрозы нового конфликта, чтобы не пришлось опять на них отвлекаться.
Сербия, со своей стороны, все больше склонялась к тому, что предложенный ей Западом обмен — неравноценный. Преимущества евроинтеграции поблекли, а исход войны, наоборот, казался несправедливо унизительным. Сегодняшнее сербское общество не испытывает ни ностальгии по временам Милошевича, ни желания снова воевать с соседями. Но оно глубоко убеждено, что по итогам войны Запад поступил с ними несправедливо, унизил избыточно и незаслуженно, а потому симпатизировать ему им не за что.
Формально Сербия до сих пор остается на пути в ЕС, но все опросы показывают, что это одно из самых антизападных обществ в мире, где люди готовы симпатизировать даже путинской России, раз она выступает против ненавистного им Запада. Сближение с Европой и наказание отдельных военных преступников слабо изменили мироощущение большинства сербов. Перемены оказались очень ограниченными и в системе образования, и в силовых структурах, и в правящей элите. Ограниченными уже хотя бы из-за того, что Сербии неоткуда было взять ни другие кадры, ни общественный запрос на далекоидущие перемены, ни силу, которая бы эти перемены проталкивала, если уж Западу это перестало быть интересно.
Зачем заниматься болезненной и непопулярной проработкой собственных прошлых грехов, когда гораздо проще паразитировать на выросших из поражения обидах. Собственно, этим сейчас и занимается правящая элита Сербии, которая благополучно выдала в Гаагу Милошевича и еще несколько генералов, слегка модифицировала публичную риторику, но почти не изменилась в своей сути.
Нынешний президент Александр Вучич в 1990-е с парламентской трибуны требовал убивать по сто боснийских мусульман за каждого убитого серба, а глава МИД Ивица Дачич был пресс-секретарем Милошевича. Хотя что говорить о любителях людоедских заявлений, если почти никто из участников сербских парамилитарных отрядов, совершавших военные преступления, так и не столкнулся за 30 лет с правосудием — даже те, кто запечатлен на фото или видео.
Если некому было заниматься всем этим в Сербии, которая полностью зависит от Запада и стремится стать его частью, то откуда возьмется кто-то, кто займется этим в России? Очевидно, что чем бы ни закончилась война, российские стартовые позиции в этом процессе будут еще хуже, чем были сербские.
Дело тут не только в том, что Россия — ядерная держава, и ее не получится так просто сломать через колено. Сербия — не ядерная и вообще во всем зависит от Запада, но результаты все равно печальны. Просто внутренние спрос и предложение обновления там слишком малы, а для Запада это давно не приоритет.
Несмотря на наличие ядерного оружия, можно представить, что в перспективе Россия, как когда-то Сербия, окажется опутана таким количеством сдерживающих факторов, что потеряет возможность ввязываться в новые военные авантюры. Скажется исчерпание собственных ресурсов, повышенная готовность Запада реагировать, возросшая зависимость от Китая, которому не нужны лишние хлопоты. Но такое международное обезвреживание не избавит от отравляющего действия пережитой войны внутри страны.
Югославская война закончилась почти четверть века назад, а ковыряние в тогдашних болячках до сих пор остается в центре общественной дискуссии в Сербии. Учитывая, как состарят население России военные потери и эмиграция, не приходится надеяться, что тема войны с Украиной когда-то уйдет в прошлое. С Путиным или уже без него, российское общество еще многие десятилетия будет упорно возвращаться к этой теме, холить свои обиды и веру в несправедливость к ним мира, бездумно расходуясь на то, чтобы сохранить хотя бы остатки лица.
Причем под этим сохранением лица, скорее всего, будет пониматься какая-нибудь фетишизированная случайность, не имеющая ничего общего с объективными интересами страны. Сегодняшняя Сербия не особенно переживает за права остатков сербского меньшинства в Хорватии, большую часть которого оттуда выставили в ходе операции «Буря» в 1995 году. Не пытается она и присоединить боснийскую автономную Республику Сербскую, где живут такие же сербы. Интеграция с этнически близкой Черногорией тоже не стоит первым номером в повестке дня. Потому что все силы брошены на другое — на предотвращение международного признания Косово.
Этому бессмысленному предприятию совершенно не мешает то, что для самой Сербии возвращение в ее состав Косово с его албанским большинством — страшный сон. Неважно, назад не хотим, но и сербская власть, и большинство сербского общества согласны, что не допустить международного признания давно отколовшегося края — это главная задача сегодняшней Сербии, на реализацию которой не жалко никаких денег и сил.
Что-то похожее может ждать после войны и Россию. Исчезновение пророссийской части украинского общества, утраченные позиции в Центральной Азии и на Кавказе, изоляция от Запада и тяжелая зависимость от Китая — все это будет считаться второстепенными мелочами. А все государственные и общественные силы будут брошены на переживания о том, что Россия не удержала, скажем, Херсон или — смотря, как дальше пойдет война — тот самый понасенковский Бердянск. Или что Азовское море перестало быть «внутренним морем Российской Федерации», хотя еще Петр I и так далее.
К тому времени Россия уже вряд ли сможет позволить себе новую попытку забрать Херсон или Азовское море. Но это сделает переживания о них еще более долгосрочными и непреодолимыми, подтолкнет Россию посвятить остатки своего потенциала бесплодным терзаниям о прошлых потерях, отказавшись от последних надежд на другое будущее.
Горечь побед
Можно сказать, что сербы и русские сами виноваты в таком безотрадном будущем, потому что выбрали агрессию и реваншизм. Ну или слабо сопротивлялись, когда их правители навязали им такой выбор. Но еще один урок югославской войны состоит в том, что от нее проиграли все — независимо от того, насколько справедливым было дело, за которое они сражались. Даже положение жертвы агрессии в сочетании с последующей победой и западным сочувствием не защищают от мрачной реальности, поджидающей после окончания боевых действий.
Хорватия смогла воплотить на практике тот сценарий, который сейчас кажется Украине идеальным. Она выполнила программу максимум: восстановила контроль над всей своей территорией, избавилась от нелояльного сербского меньшинства, вступила в НАТО и Евросоюз. Ее противник надежно нейтрализован и больше не представляет угрозы. Но стала ли Хорватия от этого благополучной и процветающей страной? С этим сложнее.
Для начала воевавших за европейский путь хорватов после победы ждал авторитарный режим с культом личности их военного лидера Франьо Туджмана. Это продолжалось несколько лет до его естественной смерти, после чего наступила некоторая либерализация. Но вскоре соратники Туджмана оправились от потери лидера, добавили своей партии HDZ европейского лоска и вернули себе статус доминирующей силы, которой остаются до сих пор.
Из 32 лет хорватской независимости HDZ провела у власти 24 года (там она и сейчас, обреченная на очередное переизбрание). За это время партия успела срастись с госаппаратом, судами, крупным бизнесом и многими СМИ. Главная опора ее могущества — бюрократическая махина союза ветеранов войны, где состоит почти полмиллиона человек из четырех миллионов населения. Монополизировав победу и перенесенные ради нее страдания, ветеранская ассоциация влияет в Хорватии на все — от политического курса до театрального репертуара, а также участвует в распределении бесчисленных привилегий — от господрядов до скидок на общественный транспорт.
Сначала — разрушения от боевых действий и потоки беженцев, потом — неудачные реформы военного времени и приватизация для друзей режима, а в довершение — корпоративистская структура и поспешное открытие экономики. Все это превратило Хорватию из одной из самых развитых стран Восточной Европы в аутсайдера даже по меркам новых стран ЕС. Из заметных источников доходов там остались только туризм и переводы трудовых мигрантов. В 2020 году случается пандемия и туристы не едут — хорватский ВВП падает сразу на 9%, в 2021 году карантины снимают и туристы возвращаются — растет на 13%.
За пределами туристических зон и столичного Загреба те, у кого не получилось стать своим в этом междусобойчике, могут сесть в автобус и попытать счастья в Вене и Мюнхене. Что они активно и делают. За тяжелые и военные 90-е годы (с 1991-го по 2001-й) население Хорватии сократилось на 7%. За десятилетие с 2011-го по 2021-й, большая часть которого прошла уже в ЕС, — значительно сильнее, на 10%. Реализация мечты о независимой Хорватии, ставшей частью Запада, на деле оказалась не такой уж привлекательной для ее жителей.
Как и в сравнении России с Сербией, даже хорватский сценарий при всех его недостатках выглядит для Украины очень оптимистичным. Накануне войны Хорватия была довольно развитой страной, боевые действия шли в основном на периферии, и хорваты успели попасть в ЕС до того, как Запад потерял интерес к региону.
Кроме того, учитывая ресурсы и ядерный статус России, полная победа, как у Хорватии, в случае Украины не кажется особенно реалистичной. Гораздо более вероятным исходом выглядит ситуация неполного завершения войны, как в случае Косово. Когда вера в собственную правоту и успех и сохраняющаяся поддержка Запада сочетаются с большим количеством неурегулированных вопросов в отношениях с противником.
Пример Косово показывает, что многочисленные послевоенные проблемы Хорватии блекнут, если к ним добавляется еще одна — когда Запад, несмотря на огромные материальные и репутационные инвестиции в поддержку косовских албанцев, успевает потерять к ним интерес до окончательного урегулирования конфликта. Прежде всего, потому что Запад перестает считать этот вопрос достаточно важным, чтобы поддерживать по нему единство в своих рядах.
Еще в 2008 году западные лидеры обещали Косово полное признание. И действительно, косовская независимость была признана ведущими державами Запада. Но пять стран ЕС отказались признать Косово, а к тому времени никто уже не считал нужным из-за этого на них давить. Поэтому уже 15 лет Косово не может даже начать переговоры о вступлении в Евросоюз. Европейские гранды сочувственно разводят руками, но ничего не могут поделать — ведь Словакия и Кипр против.
Похожая ситуация с безвизовым режимом. Косово, ради которого Запад когда-то был готов начать полномасштабную военную операцию в Европе, остается единственной балканской страной, чьим гражданам нужна виза для поездок в Шенген. Для сравнения: Сербия получила от европейцев безвиз еще в 2009-м. И только российское вторжение в Украину заставило Брюссель вспомнить о других нерешенных конфликтах и пообещать распространить на косовских граждан безвизовый режим к 2024 году.
Учитывая тяжелую историю отношений Украины со многими странами ЕС и НАТО, появление похожих трудностей почти неизбежно. Даже сейчас, во время боевых действий, Польша возмущается похвалами Бандере, а Венгрия и Румыния — притеснениями своих меньшинств. Можно представить, как увеличатся их претензии после окончания войны, когда общая российская угроза перестанет заслонять собственные обиды.
Однако самое неприятное для косоваров то, что Запад, несмотря на безоговорочную поддержку в 1990-х, уже много лет видит в Сербии более важного партнера, чем Косово. Не только из-за большего населения и экономического потенциала, но прежде всего потому, что Сербия в случае чего способна опять дестабилизировать все Балканы, а Косово — никуда не денется.
Из-за этого власти в Приштине до сих пор, через 24 года после натовской интервенции, не могут установить полного контроля над всей своей территорией в тех границах, которые давным-давно были признаны Западом. В Северном Косово, где большинство жителей — этнические сербы, по-прежнему действуют параллельные сербские структуры, управляемые из Белграда. А когда Приштина делает попытки их ликвидировать, то сталкивается с сопротивлением Запада, который требует сдержанности, потому что иначе Сербия может отреагировать слишком резко и дестабилизировать регион.
Понятно, что даже при самом удачном для Украины окончании войны у России останется куда больше возможностей для резких реакций, чем у нынешней Сербии. А значит, и украинцам вряд ли удастся избежать похожих разочарований.
На обочине
Если попытаться кратко сформулировать главный итог югославской войны, то он сводится к тому, что самая развитая страна Восточной Европы за несколько лет превратилась в глухие задворки. В бедный провинциальный и безнадежно отставший регион, который представляет интерес разве что своей бурной историей, но никак не перспективами.
Несмотря на скромные размеры страны, югославское руководство пользовалось непропорционально большим влиянием в мире в годы Холодной войны. Граждане не только СССР или Польши, но даже Венгрии и Чехословакии мечтали о поездке в Югославию и охотились за товарами оттуда. Еще в конце 1980-х Югославия начала переговоры о присоединении тогда еще к Европейскому экономическому сообществу, и никому в голову не могло прийти, что большую часть югославов на этом пути обгонят даже Румыния и Болгария.
Цена войны оказалась такой, что теперь бывшая Югославия не нужна никому, включая собственных жителей, которые уезжают оттуда в таких количествах, как будто боевые действия продолжаются до сих пор. Патетические речи и призывы 1990-х, тогдашние стратегии и приоритеты сегодня выглядят беспомощной ерундой, безнадежно оторванной от наступившей после войны реальности.
Одни несут прямую ответственность за эту деградацию, другие были невинными жертвами, попавшими в маховик ненависти. Но чем дальше, тем меньше остается желающих отделять одних от других и восстанавливать справедливость.
Победители и проигравшие, правые и виноватые, агрессоры и их жертвы — их повернутые в прошлое споры и претензии давно неинтересны остальному миру, который ушел далеко вперед. Скорее всего, уже недостижимо вперед для этой небольшой и забытой части Европы. Конечно, Россию и Украину никак не назовешь небольшими. Но вряд ли самого по себе этого отличия от Югославии будет достаточно, чтобы не повторить ее послевоенную судьбу.
- Максим Саморуков
Фонд Карнеги за Международный Мир и Carnegie Politika как организация не выступают с общей позицией по общественно-политическим вопросам. В публикации отражены личные взгляды авторов, которые не должны рассматриваться как точка зрения Фонда Карнеги за Международный Мир.